«Невозможно. Это хуже, чем тот запах жидкого дерьма, который мне приходилось терпеть, когда ты лежал с дизентерией в боззоканском лазарете».
– Сам посмотри. Меня стошнило.
Зерготт был ментально связан с Баркельби, и если не спал, то видел, слышал и чувствовал то же, что и он, с той лишь разницей, что мог гораздо быстрее усваивать и анализировать импульсы, поступающие с органов чувств человека. Можно было не сомневаться, что пистолет до того, как заговорил, уже осмотрел всю комнату и успел составить свое мнение, однако он любил задевать, подтрунивать, оставлять язвительные замечания и вынуждать к ненужным, унизительным объяснениям.
«Ты чем-то обожрался? Нет. Забудь. Я не хочу знать. Лучше скажи, где мы?».
– Я пил водку с агентами Молака. Это последнее, что я помню. Я не знаю, как мы сюда попали и что это за место.
В мозгу Баркельби раздался мрачный смех – обычный, пронзительный звук, столь же раздражающий, как скрежет металла, трущегося о металл.
«Какой же ты идиот».
– Должно быть, они что-то добавили в водку. Я действительно ничего не помню, я…
«Не оправдывайся, кретин, а просто пораскинь мозгами. Ты же это постоянно ощущаешь. Эти легкие волны дурноты, проходящие по всему телу. Это твой ответ».
– Я не понимаю…
«Не удивительно. Встань, может быть, тогда начнешь что-то соображать».
Баркельби с трудом поднялся и встал, широко расставив ноги. Металлический пол покачивался у него под ногами. Баркельби был уверен, что это происходит из-за непрекращающегося головокружения, но вдруг понял, что помещение, в котором он оказался, – небольшая одноместная каюта, и тогда всё встало на свои места. Не было никакого яда. Только алкоголь и морская болезнь. Страшное похмелье настигло его на корабле посреди бушующего моря.
«Да-да, старина, тебя опоили и завербовали на флот. А теперь мы плывем в неизвестность. Надеюсь, тебя не назначили штатным уборщиком туалетов. Мне не охота целыми днями коптиться в человеческой вони. Посмотри, можно ли отсюда выбраться, найди какой-нибудь санузел и приведи себя в порядок. От тебя несет, как от куска фортачьего дерьма».
– Не указывай мне, что делать!
«Ладно, конечно, как хочешь. Сначала дверь, потом умывальник. Ты запомнишь или нарисовать инструкцию?»
– Да пошел ты!
У Баркельби не было выбора. Он неизбежно свыкся с этими раздражающими комментариями и едкими подколами Зерготта, потому что был неразрывно с ним связан. Это не значит, что Баркельби не мог избавиться от пистолета. Если бы он действительно этого хотел, то давно бы это сделал, но необыкновенные таланты сознательного оружия, несмотря на шизофренический дискомфорт в голове, позволяли чувствовать себя гораздо увереннее и безопаснее. Благодаря Зерготту не приходилось полагаться только на себя. Особенно в таких ситуациях, как эта. Баркельби был зависим от этого чувства безопасности, и его пугала мысль о возможной утрате оружия, поэтому он научился терпеть подлый характер Зерготта, и у него не было ощущения, будто в этих отношениях он потерпевшая сторона.
