Сталин был крепким орешком, но сейчас он забыл об этом напрочь! Совсем недавно ему предлагали участие в поддержке этого человека, чье тело сейчас покоилось в ожидании своего сожжения, человека, которого он, во многом бессердечный, тоже принял в глубину своего сердца, можно сказать, уважал без всяких условий и по своему полюбил, как любят того, кто своим сердцем обнимает твое, проникнувшись к необычным его качествам, открытости, мужеству, смирению, теплоты и свету.
Честно признаваясь себе, что боясь поддаться этому светлому очарованию, высвечивающему настоящий смысл жизни, и ее примеру, он заопасался, под влиянием темной своей стороны, измениться настолько, что все же, существующие враги смогут «взять» его голыми руками.
Теперь только, стоя у самого гроба, понял Иван Семенович, свое тщеславное обольщение: таким стать нельзя — это дар Господень!
Сейчас ему стыдно, он клял себя за тогдашнюю слабость, ощущая себя таким же виновником этого конца, как те ошибшиеся врачи, ее муж, телевизионщики, должные бы стоять здесь, по велению своих раскаявшихся сердец, на коленях, вымаливая прощение за произошедшее в жизни Кати. Подходя прощаться к телу, он осознал, что хуже них: они поступили подло, он же предал!
Упав на колени, Ваня позволил поцеловать лишь край гроба. Первый раз губы не коснулись самого дешевого изделия из имеющихся — именно так святые выражали презрение ко всему временному (Не видя необходимости в помпезности похорон, хотя самый дешевый гроб — оказался сейчас воплощением жадности оплачивающих его, умолчим о том, кто они, пусть стыдятся в неизвестности!), и ему показалось, что гроб отодвинулся от него!
Взмолившись, почти в голос, он раскаялся, громко сказав: «Прости!», что поставило все на свои места, успокоило мечущуюся душу и пронзило неожиданной и непонятной мыслью, ищущий путь к покаянию, разум: «Найди ее!»…
«Полторабатька» хаживал в храм, даже не редко делая это последние времена, но именно захаживал, а потому был не прихожанином, а захожанином, в чем разница сможет понять только прошедший и тот, и другой путь опытным путем. Читая изредка, как бы для проформы, молитвослов, он произносил молитвы только губами, пронося их мимо сердца, даже минуя сознание, наверное, большая часть из них падала, где-то поблизости, улавливаемые из-за своей ненастоящности и слабости, злыми духами, хотя Господь и не пропускает ни одну из них, пусть не принимая, но ценя намерения.
Дух его под слова: «Да будет воля Твоя, Господи!», будто в страхе, не желая принимать их суть, хотя от этого мнения совсем не зависит ход жизни, ибо все предрешено, а другой воли, кроме воли Бога, нет и не будет, отшатывался от необходимости понимания и, тем более, принятия вглубь себя, от опасения того, что эта воля может не совпадать с желаемым им самим! Глупо, невежественно, трусливо, даже подло, но переступить это — значило для него, как и для любого, преодолеть черту, где духовное начинало иметь вес и смысл, а не просто отдаленное иногда напоминание, о своем, где-то очень далеко, существовании.
Именно сейчас этот шаг сделать получилось совсем не сложно, будто он просто поднял ногу, а сама черта передвинулась, пройдя под ней, застыв в ожидании, пока поднимется вторая, но вот это-то дано редким из нас, ибо второй шаг, ведет, если не в келью монаха затворника, то к дисгармонии со всем прежним, что вынести смиренно может далеко ни каждый. Но без этого шага мы зависаем, не в состоянии полностью перейти к Божескому, задерживаясь, у уже ставшими навыками, страстями тела, с преклонением нашего сознания перед гордыней, эгоизмом, тщеславием. Но и это уже чудо, которое принявший его человек, заложив в новый навык исповеди настоящей, не в состоянии обойтись без принятия Святых Тайн…
Почти вдруг, осознал Сталин изменение своего внутреннего мира, прежде всего, изгнанием страхов, населявших его повсеместно — он поверил Богу, отдав себя в Его руки и улыбнулся, ибо понял: умеет человек уповать на волю Божию или нет, согласен он с предопределенной зависимостью себя от этой воли, готов он воспринять все, что эта разбрасывает на его пути от болезни до счастья, или не готов, она все равно, свершится! Он возжелал все, что ему предначертано, нисколько не задумываясь теперь, чем именно это будет — любое спасительно и полезно!
