Он взял одну из принесенных им досок, и осмотрел ее. Она была футов шесть в длину, фута три в ширину. — Мой отттец говорит, что у большинства евреев большие носы и много денег, но Стттт…
— Но у Стэна правильный нос, и он всегда на мели, — сказал Эдди.
— Да, — сказал Билл, в первый раз за этот день на лице его разлилась улыбка.
Бен широко улыбнулся.
Эдди широко улыбнулся.
Билл отбросил доску в сторону, встал и отряхнул зад своих джинсов. Он подошел к ручью, за ним пошли оба мальчика. Он засунул руки в задние карманы и глубоко вздохнул. Эдди был уверен, что Билл собирается сказать что-то серьезное. Он перевел взгляд с Эдди на Бена, а затем опять на Эдди, теперь без улыбки. Эдди вдруг испугался. Но, все, что Билл сказал тогда, было:
— У тебя есть аспиратор, Ээдди?
Эдди похлопал себя по карману.
— Я нагружен до отвала.
— Скажи, как он работает с шоколадным молоком? — спросил Бен.
Эдди засмеялся.
— Работает отлично! Они с Беном лопались от смеха, пока Билл смотрел на них, улыбающийся, но озадаченный.
Эдди объяснил, и Билл кивнул, опять широко улыбнувшись.
— Эээдина ммать боится, что он исспортит его и она не ссможет получить вввозмещения.
Эдди фыркнул и сделал вид, будто толкает Билла в ручей.
— Следи за ним, морда вонючая, — сказал он голосом Генри Бауэрса. — Я откручу тебе голову, чтобы ты мог смотреть, когда будешь вытираться.
Бен давился от смеха. Билл посмотрел на него, все еще улыбаясь, с руками в карманах джинсов, улыбаясь, да, но теперь немного отдаленно, как-то смутно. Он посмотрел на Эдди, а затем повернул голову к Бену.
— Детская ггглупость, — сказал он.
— Да, — согласился Эдди, почувствовав, что им предстоит хорошо провести время. Он думал, что Билл расколется, когда захочет; вопрос был в том, хочет ли Эдди слышать такое — «Ребенок умственно отсталый».
— Отсталый, — сказал Бен, все еще хихикая.
— Ты собираешься ппоказать нам, как состроить запруду или ты ссобираешься ппросидеть в ссвоем нужнике весь день?
Бен снова встал на ноги. Он посмотрел на речку, спокойно текущую мимо них. Кендускеаг была не очень широкой здесь, в Барренсе, но все-таки вчера она нанесла им поражение. Ни Эдди, ни Билл не смогли толком сделать опору на ручье. Бен улыбался улыбкой человека, который обдумывает что-то новое… что-то несколько забавное. Эдди думал: «Он знает как — я действительно думаю, что он знает».
— О'кей, — сказал он, — вы, ребята, снимите свои ботинки, чтобы ноженьки свои не замочить.
Эдди снова услышал голос матери — суровый командирский, голос регулировщика: «Не смей делать это, Эдди! Не смей! Мокрые ноги — это один из тысяч путей к простуде, а простуда ведет к пневмонии, поэтому не делай этого!»
Билл и Бен сидели на берегу, стягивая спортивные тапочки и носки. Бен суетливо закатывал джинсы. Билл посмотрел на Эдди. Его глаза были ясные и теплые — сочувствующие. Эдди вдруг внезапно понял, что Большой Билл точно угадал его мысли и ему стало стыдно.
— Ты иииидешь?
— Да, конечно, — сказал Эдди. Он сел на берег и разулся, пока мать занималась нравоучениями в его голове… но голос ее все
Это был один из тех замечательных летних дней, который в мире, где все в порядке, все как надо, вы никогда не забудете. Легкий бриз отогнал противных москитов и черных мушек. Небо было яркое, хрустяще-голубое. Температура — немного более семидесяти по Фаренгейту. Птицы пели и занимались своими птичьими делами в кустах и на деревьях. Эдди пришлось один раз воспользоваться аспиратором, но потом его грудная клетка задышала свободно и горло, казалось, магически расширилось. Все остальное время он не вынимал аспиратора из нижнего кармана.
Бен Хэнском, накануне казавшийся таким робким и неуверенным, стал признанным генералом, с головой уйдя в строительство запруды. Время от времени он выбирался на берег и, упершись в бока грязными руками и что-то бормоча про себя, глядел, как продвигается работа. Иногда он проводил рукой по волосам, и часам к одиннадцати они у него уже торчали смешными нелепыми лохмами.
Сначала Эдди чувствовал какую-то неопределенность, затем им овладела радость, и наконец пришло совершенно новое чувство — в нем было что-то таинственное, оно и пугало и одновременно возбуждало, опьяняло. Это чувство было настолько не свойственно обычному состоянию его бытия, что он не смог назвать его до той ночи, когда, лежа в постели и глядя в потолок, он проигрывал заново весь день. Сила. Вот какое это было чувство. Сила. Она должна была работать. Боже мой, и она должна была работать лучше, чем он и Билл, а может, даже сам Бен — могли мечтать об этом.
Он видел, что Билл тоже увлекается — он входил в работу не сразу, что-то обдумывал, а затем постепенно отдался ей полностью.
Раз или два он похлопал Бена по мясистому плечу и сказал ему, что он невероятный, непревзойденный. Бен каждый раз краснел от удовольствия.
