Стоя в небольшом окопе, вырытом между пулеметной амбразурой и входом в дот, Андрей видел, как бойцы по одному расходились кто куда. Но большинство просто садилось где-нибудь рядом с дотом, на камень или в траву. И, судя по всему, не хотелось им сейчас ни курить, ни брататься. Просто приятно было посидеть, посмотреть на луну, на реку, на берегах которой у многих из них прошли детство и юность; вспомнить что-то сугубо свое, личное, о чем никому другому не поведаешь… Громов чувствовал, что большинству бойцов хочется провести эти минуты в одиночестве, и пытался не мешать им.
– Что, Мария? – тихо спросил он, не заметив, а скорее почувствовав присутствие девушки у себя за спиной. – Как тебе живется в этом подземном замке?
– Вам это, наверное, покажется смешным, но, когда я училась на курсах медсестер, одна гадалка, страшная-страшная такая, как ведьма, возьми и брякни: «А тебя, раскрасавица, ждет король трефовый и замок каменный, невиданный, сердцу дорогой, да только солнцем не согретый, потому как подземный».
– Так и сказала: «подземный»?
– Из-за этого «подземного» замка я и не поверила ни одному ее слову. И что удивительно. Я пришла к ней с двумя подружками. Тем она гадала охотно, на меня же только искоса поглядывала и что-то ворчала, а гадать отказывалась. И лишь в конце, когда мы уже собирались уходить, взяла и сказала вот такое, о подземном замке. Ну, посмеялись мы тогда… и забыли. А сегодня вдруг вспомнилось. Каждое ее слово. Ведь она, ведьма, так и прошамкала мне на прощанье: «Два годочка над бабкиными словами посмеешься, а на третий годочек заплачешь».
– И сколько прошло?
– Как говорила: ровно два годочка. Вот, вспомнила, заплакала…
– Придумать себе такой «замок», как у нас, в виде дота, невозможно даже в сонном бреду – в этом я с тобой согласен. Так что прости нас, королей трефовых, что не постеснялись позагонять таких, как ты, в свои «замки». Прости. Так уж случилось. Но ты, вижу, и сама становишься гадалкой.
– Да это ваш Газарян… «Слушай, дэвушка-раскрасавыца, пагадай на любов – озолочу», – Мария настолько точно скопировала Газаряна, что Громов рассмеялся. – Иди, дорогой, говорю, под сердцем согрею, всю правду скажу.
Еще там, в доте Томенко, лейтенанту очень хотелось услышать, как она смеется. Не вышло. Заметил только: когда улыбалась – нос ее как-то хитровато морщился, а глаза сужались и слегка косили. Это была улыбка ребенка, которому сходила с рук любая шалость.
Как оказалось, смех у нее был таким же по-ребячьи шаловливым.
– Только не подумайте, лейтенант… – вдруг спохватилась она. – Я ничего такого…
– Ну что ты, Мария?! Если кто-то попытается оскорбить тебя, я сам ему шею сверну. А в остальном… Наоборот… Старайся быть как можно добрее с каждым из них. Когда рядом девушка, мужчины становятся вдвойне храбрее. – Но, вспомнив Сатуляка, про себя добавил: «Не все, к сожалению». – Ты – счастливая частица той жизни, с которой многие из них уже, по существу, распрощались. Навсегда. Так что всем нам, в «Беркуте» сущим, очень повезло.
– Может, она им и нужна, моя доброта. Вот только вы… вы почему-то даже внимания на меня не обращаете. Как вышли мы тогда из Зойкиного дота, так и… будто обидела чем-то.
– Очевидно, я единственный, кто и в самом деле будет стараться не замечать тебя в этом нагаданном тебе подземном замке. Как женщину – не замечать. Пока мы в доте, для меня ты – боец, как все остальные. Во всяком случае, попытаюсь быть безразличным к тебе.
– И действительно будете не замечать… как женщину? – вновь озорно улыбнулась Мария. – Ловить вас на слове?
– Не надо.
– А «не замечать» – надо?
– Я ведь сказал, что всего лишь буду стараться.
– Тогда у меня просьба: старайтесь пореже замечать во мне бойца. Лучше…
Рядом возникла фигура кого-то из бойцов, и это сбило Марию Кристич с мысли, с настроя.
Громов тоже почувствовал, что разговор зашел в тупик.
– Пойду позвоню Зое, – совершенно неожиданно завершила разговор Мария после неловкого минутного молчания.
Громов промолчал и отвернулся. Он слышал, как девушка шагнула к нему, ощутил у себя на затылке едва уловимое касание пальцев и еле сдержался, чтобы не обнять ее.
– Знаешь, как можно связаться со 119‑м? – невольно подался он вслед за Кристич.
– Там Кожухарь. Он уже соединял меня с ее дотом.
– Уже?
– Только телефониста не ругай. Мы ведь втайне от тебя.
– Считай, что я об этом не знаю.
Громов приоткрыл дверь, и они остались одни в полумрачном тамбуре. Он и сам не понял, как его пальцы заблудились в волосах Марии, а ее теплые, пахнущие парным молоком губы – в его губах. Мгновение длилось, как вечность. Или, может, это вечность сжалась до мгновения?.. И поэтому ни один из них не решался прервать ее.
«Как же мне спасти тебя? – с разрывающей душу тоской подумал Андрей, все еще не в силах вызволить пальцы из волос Марии, уже убегающей от него. – Как спасти? И не правда то, что я обязан относиться к тебе, как ко всем остальным бойцам. Я не имею права – относиться к тебе, как ко всякому иному бойцу».
– Подъем, комендант! Немцы!
