Этот крик Крамарчука буквально сбросил Громова с нар. Как был в расстегнутой гимнастерке, без ремня, схватив только бинокль, он бросился вслед за сержантом в артиллерийскую точку.
– Где они? – спросил уже на ходу. Лампочки освещали главный ход сообщения лишь настолько, чтобы намечать его, и на ступеньках, ведущих как бы на второй этаж, во владения артиллеристов, они оба, друг за другом, споткнулись.
– На реке, на лодочке. Но Абдулаев, – моя твоя не понимай, – и в тумане их высмотрел. Охотничий глаз. Сейчас мы им устроим утреннее купание.
– Расчеты?
– Уже «к бою»!..
– Пулеметная точка?
– Спят, как хорьки. Они ж у нас курортники. Это артиллерия пашет как проклятая, ни любви ей, ни передышки…
Да, Громову действительно все больше нравился этот сержант. Нравились какая-то озорная смелость его, бесшабашное солдатское мужество, благодаря которым люди типа Крамарчука способны даже самый кровавый, самый безнадежный бой воспринимать как обычное солдатское дело.
Он чем-то напоминал ему сотника Вахмистрова, которого сам Андрей никогда в жизни не видел, но подвигами которого всегда начинал и заканчивал свои воспоминания его дед. Старик, в общем-то, не принадлежал к тем, кто правду любит приправить байкой, однако неуемная фантазия сотника и его неправдоподобная храбрость заставляли бывшего военспеца Громова возводить каждый его подвиг в ранг фронтовой легенды.
– Где они, Абдулаев? – остановился Громов рядом с дозорным.
– Вон, лодка, штук двенадцать. Странный лодка, камандыр. А вон, второй линий лодка, видишь?
Нет, «вторую линию» мог заметить только Абдулаев с его соколиными глазами. Громов уже знал, что до призыва в армию этот парень почти семь лет охотился с отцом в горах неподалеку от Алма-Аты. Можно было не сомневаться, что охотником он показал себя отменным. – Три, пять, семь… – возбужденно считал Абдулаев то, что Громов не мог различить даже в таких нечетких контурах, как различал лодки «первой линии». И даже бинокль при этом не спасал.
– Неужели решились без артподготовки? Без воздушного прикрытия?
– Зачем прикрытия? Не надо прикрытия. Тихо хади, охотник хади…
Телефонный зуммер прогрохотал в напряженной тишине отсека, словно взорвавшаяся под ногой мина. Какого черта?! Нашли время. Ему казалось, что эта трель слышна сейчас даже десантникам второго эшелона.
– Комендант 121‑го, «Сокола», лейтенант Родован, – передал ему трубку Крамарчук.
– Поднимай пулеметчиков-курортников, – попутно бросил сержанту Громов. – Объяви: «Гарнизон, к бою!» Слушаю тебя, лейтенант, – сейчас он очень жалел, что так и не нашел возможности встретиться с комендантом «Сокола».
– Слушай, лейтенант, кажется, немцы готовятся к переправе.
– Какое «готовятся»?! Они уже посреди реки!
– Как… посреди реки?! – не понял Родован. – Они пока еще на берегу. Как раз напротив острова суетятся. Сам я их не вижу, но с НП пехоты сообщают.
– Ах вот оно что! Значит, у тебя тоже! Те, что прут на меня, очевидно, всего лишь приманка. Отвлечь, втянуть в драчку.
– Главное для них – зацепиться за остров.
– Пусть цепляются. Будем расстреливать из всех орудий. – Громов вдруг почувствовал, что дух бесшабашности, которым зарядил его Крамарчук, заставляет изменить привычной манере общения. – На меня уже прут до тридцати лодок. По-моему, резиновых. Доложи Шелуденко, а я пока займусь ими. Кожухарь, дай КП береговой линии.
Командир батальона, занявшего позиции в секторе обстрела «Беркута», уже, похоже, ждал его звонка.
– Почему молчишь, 120‑й?! Ведь за берег зацепятся! Что тогда?!
– Я ударю по задним. И буду гнать. А потом прижму пулеметами у берега. Дальше ваша забота, капитан.
– Ты лодки дырявь, «Беркут», лодки!
– Понял. А ты все понял? – обратился он к Крамарчуку, как только положил трубку.
– Сейчас мои гайдуки припудрят их, ни любви им, ни передышки…
– Дзюбач, до того, первого ряда лодок дотянешься?! – снова взялся Громов за телефон.
– Попробую, комендант.
– А метрах в двадцати от берега переходи на второй ряд. Пусть первым занимается пехота.
В ту же минуту заговорила вражеская артиллерия. Она ударила по всему участку из сотен пушечных и минометных стволов, разрушая, перепахивая и выжигая на этом берегу все, что еще цеплялось за жизнь.
«Где же они набрали столько стволов – против двух наших потрепанных дивизионов? – с тоской подумал Громов, оглядывая в бинокль склон долины. – И куда запропастилась наша авиация? Немцы уже второй день копошатся на противоположном берегу, и ни одного нашего авиаудара!»
– Огонь, Крамарчук, огонь! На артиллерию противника внимания не обращать! Подавляй десант!
Между очередными взрывами он уловил, как вслед за орудиями артиллерийской точки заработали на длинных очередях и все три пулемета Дзюбача.
– Преграждай им путь, старшина! – крикнул Громов в трубку, которую уже не выпускал из рук. – Смертно преграждай, понял?!
