– Я спрашиваю, почему вы все еще в доте?! – рванул кобуру Громов. – Почему вы околачиваетесь здесь, когда ваша рота гибнет в окопах, отбивая третий десант подряд?!
– Да хотя бы потому, что я ранен, – пытался оправдаться Рашковский. На какое-то время он буквально опешил от напористости лейтенанта. Однако это продолжалось недолго. – И вообще, как ты смеешь? Кто ты такой?
– Он – комендант этого дота. А палец я перевязала вам еще час назад, – вмешалась Мария, явно заступаясь за Громова.
– Так вот, как комендант приказываю: немедленно оставьте дот! Кожухарь! – крикнул он так, что на крик выскочило сразу несколько бойцов пулеметной точки.
– Я здесь, товарищ лейтенант, – впервые не поправил его Петрунь.
– Проведите к выходу товарища старшего лейтенанта, – взял себя в руки Громов.
– Ты еще смеешь кричать на меня?! – снова взвинтился Рашковский. – На старшего по званию?! Угрожать оружием?! Да я тебя под трибунал!
– Слушай, товарищ старший лейтенант, – вдруг непонятно откуда взялся Крамарчук, вырастая между офицерами. – Трибунал отсюда далеко, а ваши бойцы умирают рядышком. И есть приказ самого коменданта укрепрайона: ни одного постороннего в доте. Вплоть до генерала армии.
– Крамарчук, – только теперь окончательно овладел собой Громов. – Прекратите. Товарищ старший лейтенант, исполняющий обязанности командира батальона просит вас к себе.
– Я – и есть тот самый «исполняющий обязанности». Кто меня может просить-требовать?
– В любом случае извольте отбыть в свое подразделение.
– «Извольте отбыть», – саркастически передразнил его Рашковский, уже идя в сопровождении Петруня и Крамарчука по коридору. – Нахватался словечек, портупейник белогвардейский.
Когда Андрей вернулся в санчасть, Марии там уже не было. В соседнем отсеке-лазарете он увидел Петруня. Тот сидел возле Коренко и что-то оживленно рассказывал ему.
– Мария у вас, – подхватился Петрунь, увидев лейтенант. – В командном пункте. Плачет.
– Да? Плачет? Это что-то новое. И главное, очень «кстати». Как дела, Коренко?
– Держимся. Еще немного, и я в строю, – извиняющимся голосом пообещал раненый. – Я вам еще пригожусь, вот увидите.
– Не сомневаюсь. Не жалеешь, что остался в доте?
– Так чего ж жалеть, чего жалеть? Я ведь тут со всеми, со своими.
– И правильно. Не жалей. Что бы ни случилось. Ты – настоящий солдат, – присел он рядом с Коренко. – Настоящий, понял? Как командир я горжусь тобой.
– Почему же тогда гнали из дота? – взволнованно, с пересохшими губами, спросил красноармеец.
Громов замялся. Проще всего было бы сказать: «Хотел тебя, дурака, спасти». Но лейтенант понимал, что вести сейчас речь о спасении неуместно, да и по отношению к этому парню – оскорбительно. Почему вдруг спасать решил именно его, остальную часть гарнизона обрекая на гибель?
– Почему же гнали? – не унимался Коренко.
– Трудный вопрос. Вырвемся из дота – попытаюсь объяснить.
Мария сидела, прижав к уху телефонную трубку, и действительно плакала – беззвучно, закинув голову, не утирая слез.
– Что случилось, Мария?
– Н-не з-знаю, – еле выговорила санинструктор.
– Бо-жест-вен-но. Чего же ты плачешь?
– Потому что Зойка плачет, – показала она пальцем на трубку.
– А почему она плачет?
– Как же ей не плакать? Конечно, будет плакать…
Громов деликатно отобрал у Марии трубку и, услышав всхлипы, как можно тверже сказал:
– Санинструктор Малышева, слушайте меня внимательно. Вы слышите меня?
– Да, – слабо прозвучало в трубке.
– Сейчас мы откроем огонь по противнику, который блокирует ваш дот. И сержант попытается вывести вас наружу. Выбирайтесь ползком. Это последняя возможность. Вы поняли меня? Остальное вам объяснит сержант Вознюк. Все, до встречи где-нибудь под Киевом.
Он положил трубку, сел на грубо сбитые нары рядом с Марией, пальцем нежно утер ей слезу.
– Томенко убит, я знаю. Но что поделаешь? Идет война. Он – офицер. Теперь нужно спасать Зойку. Я уже говорил с сержантом. Если он все хорошо продумает, это удастся. Не сейчас, так вечером.
– Да, ради бога, спасите ее, – все еще всхлипывала Мария. – Только она ведь не захочет бросить Томенко.
– Мертвого?
– Ну да. Она же влюбилась в него, дура…
– Почему сразу «дура»? – перехватил пальцем ее слезинку Громов. – Я-то считал, что влюбляются не только дуры.
– Это у нас, между бабами, так говорится. Раз влюбилась – значит дура. А почему дура, если она влюбилась, а?!
– О, Господи! – со вздохом поднялся Громов, немного помолчав. – Ничего себе: укомплектовали гарнизон сан-ин-струк-то-ра-ми… Мужественное войско. Но я тебе вот что должен сказать: во-первых, немедленно прекрати этот рев. Во-вторых, – присел он возле нее на корточки, – тебе тоже нужно уйти. Сегодня вечером. Или ночью. Понятно?
– А ты? Вы все?
– Мы чуть позже. Придержим немцев, чтобы нашим на пятки не наступали, – и вслед за вами. Если увидишь, что попала в окружение, заходи в первый же дом, сбрасывай это военное одеяние и выпрашивай любую юбку-кофту. Ну а дальше… дальше – исходя из обстоятельств.
– И мы еще сможем встретиться с тобой?
– А что нам помешает? Не радуйся, еще как успею тебе надоесть. Не будешь знать, как избавиться.
