– Я останусь здесь. Возле орудия. И прикрою вас. Рана ж у меня не тяжелая. Да не могу я так: оставить вас здесь, а самому уехать! – буквально взмолился он, прикладывая руки к груди, будто вымаливая себе жизнь. Хотя на самом деле этот девятнадцатилетний парень вымаливал право умереть вместе со всеми.
Он, лейтенант Громов, сталкивался с таким впервые. Для него война только начиналась, и поведение этого бойца казалось труднообъяснимым, почти невероятным. Если бы так вел себя офицер, не пожелавший оставлять своих солдат, – это было бы понятно и оправдано. Но что заставляет обрекать себя этого раненого рядового?!
– Да оставьте вы его, товарищ лейтенант, – вдруг появился в отсеке Крамарчук. – Это ж наш хлопец, – с грустной добротой объяснил сержант. – Мы его знаем. Он всегда такой. Он нам еще пригодится.
– Оставить? – резко переспросил Громов, недовольный вмешательством сержанта, однако выдворять его не стал. – Значит, говорите, оставить? Хорошо, Коренко, хорошо, остаетесь. Но запомните: если завтра вы захотите вырваться отсюда, вам и Господь Бог не поможет.
– Если, конечно, Он к тому времени объявится, – вставил Крамарчук, сохраняя самое серьезное выражение лица.
– Помолчал бы ты, сержант, – вполголоса отплатил ему Андрей. – Иногда это полезно. А вы, Коренко, запомните… Если, поняв свою ошибку, вы начнете хныкать и причитать, я расстреляю вас перед строем как труса. Даю вам две минуты на размышление.
– Остаюсь я, товарищ комендант.
Выйдя из отсека, лейтенант спросил Марию, в каком состоянии рана Коренко.
– Я промыла. Сделала укол. Но этого мало. Рана может загноиться. В медсанбате хирург прочистил бы ее. Да и вообще, уход, чистота…
– И все-таки нужно было отправить его, – проворчал Громов. – А вы, – обратился к Лободинскому и Кравчуку, – тоже мне… Не смогли вынести из дота своего друга.
– Товарищ лейтенант, батальонные понесли убитых, – появился в проходе Дзюбач. – Надо бы и нам…
– Да, старшина, надо. Бери шестерых бойцов и…
Когда выносили Кожухаря, рядовой Петрунь, тот самый боец, который сообщил Андрею, что Кожухарь погиб, заметил, как из кармана убитого высунулся моток телефонного провода. Петрунь достал его, а потом, передумав, положил рядом, на плащ-палатку.
– Какой хороший телефонист был!.. – сказал он, как только бойцы снова подняли плащ-палатку с Кожухарем и Рондовым. – Какой телефонист! Еще подучился бы – и не было бы лучшего во всей Украине. – А немного помолчав, добавил: – И меня обучил бы, что надо.
– Вот и будем считать ваши слова прощальной речью, – одобрил сказанное Громов.
Он действительно заметил, что в свободные минуты Петрунь просиживал с Кожухарем – вместе возились с телефонными аппаратами, с рацией, с кабелем; поэтому сейчас он решил, что только Петрунь и способен заменить Кожухаря.
– Дозволь, командир, отсалютую нашим бойцам погибшим, – подошел к лейтенанту Крамарчук. – С обоих орудий, собственноручно. Есть тут у меня на примете одно змеиное гнездо.
– Мудрое решение.
Вопреки мрачным предсказаниям Родована, ночь выдалась спокойной. Звездная, по-южному теплая и умиротворяющая, она представала перед Громовым отрицанием самой идеи войны, вражды, мести.
Усевшись на прораставший слева от дота замшелый валун, он, пренебрегая шальной пулей, долго любовался звездным поднебесьем, отыскивал известные и не известные ему созвездия и почти с замиранием сердца прислушивался к бойцу, который где-то там, в окопах капитана Пикова, неокрепшим тенорком выводил:
– Божественно поет, а, Крамарчук? – заметил появившуюся у артиллерийского капонира фигуру Крамарчука.
– Поет так себе. Но демаскирует прекрасно.
– Немцы, кажется, тоже заслушались. Не стреляют.
– Того и гляди на губной гармошке начнут подыгрывать. Ансамбль германо-советской свистопляски.
– Заунывный ты человек, сержант.
– В городишко бы сейчас сбегать, по старым явкам пошастать. На крайний случай, к женушке заглянуть.
– Божественная мысль. После войны заглянешь.
… На рассвете, как только начался артобстрел, в дот забежал Рашковский.
– На том берегу готовятся к переправе, – объяснил он, отдышавшись после пробежки между разрывами. Небритый, осунувшийся, весь какой-то пожеванный в своей бесцветной гимнастерке, он уже ничем не напоминал того нахрапистого старшего лейтенанта, с которым Громов когда-то почтительно знакомился и которого еще более почтительно выслушивал, отдавая дань его фронтовому опыту.
– Уже замечено, старший лейтенант. Сейчас крамарчуковские пушкари возьмутся за них. Что еще?
Рашковский, очевидно, не ожидал такого вопроса, ошарашенно посмотрел на коменданта, а когда тот спокойно выдержал его взгляд, вдруг замялся.
– Да, собственно… Так, зашел проведать.
– Спасибо, не забываешь.
– Но есть и просьба. Понимаешь, я действительно очень хочу сберечь людей. Хотя бы остатки роты.
