– Пленные мы. Пошто нас рубить? – возра-зил кавалерист, но саблю все же схватил и сунул под куст. – Поднимитесь, встаньте! – тут же скомандовал он. – Встаньте, иначе всех троих выкосят. И поднимите руки.
Немцы подошли сразу с трех сторон. Остановились в нескольких метрах и молча, выжидающе смотрели на двух поднявшихся русских и на того, третьего, сидящего над пулеметом.
«Это смерть, – спокойно как-то подумал Гордаш. – Но я не должен погибнуть, – шептал-молился он. – Не здесь. Они не выстрелят. Господи, они не должны выстрелить. Я ведь МАСТЕР. У меня талант. Но я не успел расписать ни одной церкви, ни одного собора. Господи, спаси меня. Всю жизнь буду расписывать храмы. Эта земля не знала более страстного иконописца. Всю жизнь…»
– Встать! – услышал он, и не сразу сообразил, что обращаются-то к нему по-русски. – Я сказал: встать! Расселись тут, провинциальные мерзавцы! Что, Марксу молитесь, совсем ожидомассонились?
«Немец, вроде как офицер, но говорит…» – только сейчас Орест осознал, что говорит-то он действительно по-русски.
Медленно поднялся, чуть приподнял руки.
Офицер – худощавый, стройный, с фигурой подростка-гимназиста – едва достигал груди этого обросшего великана.
– Цыган?
– А хоть бы и цыган.
– Да не цыган он, не цыган! – успел крикнуть кавалерист. – Дурак, какой же ты цыган?! Местный он, украинец! Семинарист недоученный!
– Что, действительно семинарист? – оживился офицер, тыкая его стеком в живот.
– Семинарист. И только-только призванный. Постричь не успели, – почему-то упорно спасал его кавалерист, хотя жизнь самого его, окруженного немцами, тоже висела на волоске. Может, потому и спасал, что предвидел: начнут стрелять – всех выкосят.
– Точно, семинарист, – мрачно подтвердил Гордаш, встретив вопросительный взгляд офицера.
В это время к офицеру подтолкнули обозника. Один из немцев ткнул сапогом в его раненую ногу и что-то сказал по-немецки. Офицер промолчал, и этого оказалось достаточно, чтобы, оттеснив раненого чуть-чуть в сторону, немец прошелся по нему короткой очередью из автомата и, даже не взглянув на оседающего русского, как ни в чем не бывало подошел к пулемету. Подняв его, внимательно осмотрел, взвесил на руках и ткнул стволом в бок Гордаша.
– Твой? – спросил офицер, жестом остановив унтер-офицера.
– Нет, того, убитого! – снова успел выкрикнуть кавалерист.
– А ты что это прыткий такой, станичник? – оглянулся на него офицер.
– Так точно, станичник, ваше благородие! Донские мы. Из Тихого Дона.
– Значит, и впрямь – станичник? – ехидно улыбнулся офицер. – И сразу: «ваше благородие».
– Так ведь вы из наших, поди, из бывших офицеров Добрармии?
– Из офицеров, только не бывших.
– Прошу прощения, ваше благородие. А я из станичников.
– Да, но я – из той Добрармии, которую ты, провинциальный мерзавец, вместе со своими предателями-станичниками помог большевикам угробить. О, да ты и сейчас в кавалерии?
– Был, ваше благородие. Рядовой Есаулов. Эскадрон прикрытия укрепрайона. По Днестру мы стояли.
– Да ты не части, не части, провинциальный мерзавец. Ну, что дала тебе совдепия: землю, счастливую жизнь?
Казак молчал.
– Расказаченный небось?
– Всех расказачили. Говорят, не положено. Кто позажиточнее был али недовольство высказывал, тут же на подворье стреляли, а то и прямо с седел рубили.
– До какого позора дойти! Веками донцы были казаками, ни турки, ни горцы, ни крымские ханы, никакая другая нечисть сломить их не могла, а тут – на тебе… пришли какие-то жидобольшевики и всех расказачили! Довоевались! Впрочем, такова участь всех предателей. Нас предали, Россию погубили, род свой казачий на нет свели – вот вам и «вся власть – Советам», провин-циаль-ные вы мерзавцы.
Офицер поиграл пистолетом, и Гордашу показалось, что он неминуемо разрядит его в кавалериста. Но, видно, судьба смилостивилась и над кавалеристом, и над ним; тот самый рыжий животастый немец, который только что хладнокровно пристрелил раненого обозника, вдруг что-то сказал лейтенанту и показал в сторону холма, вдоль подножия которого двигалась небольшая колонна.
«Немцы пленных гонят, – догадался семинарист. – Там колонна пленных», – затеплилась в его глазах надежда.
Офицер еще несколько секунд нервно поиграл пистолетом у самого лица Есаулова, но появление колонны словно бы напомнило ему о святом законе войны, говорящем о том, что расстреливать пленных ему не позволено.
– Еса-улов, – презрительно повторил офицер. – Хоть бы фамилию сменил, провинциальный мерзавец. – Красноармеец Есаулов! Уже только за то, что ты, носящий фамилию «Есаулов», стал красноармейцем – нужно вешать. В колонну их, унтер-офицер, в колонну!
Он сказал это по-русски, однако немец понял. Подошел к Гордашу, стал перед ним, словно гном перед великаном, жирной волосатой рукой с короткими пальцами ощупал мышцы рук, живота, несколько раз ударил под дых и, с удивлением отметив, что удары его, по существу, не пробивают мускулатуру этого гиганта, уважительно проговорил:
– Гут, гут. Русише мюллер. Куз-нец. Русише куз-нец! Шнель, шнель.
