Каллистон получил свой титул еще в детстве, и, поскольку родовое поместье находилось в отличном состоянии, к совершеннолетию он имел в своем распоряжении большую сумму денег, чтобы позволить себе потратить их, и он их, конечно, потратил. Скачки и яхты были его главными развлечениями, но при этом, как ни странно, его имя никогда не связывали с какой‐либо известной женщиной, и мало кто из его друзей знал, кроме как понаслышке, о божестве, обитавшем на вилле «Клеопатра». Каллистон влюбился в нее несколько лет назад в деревне и привез в город, поселив в сей прекрасной резиденции, которую она покидала нечасто. Иногда она ходила в театр, иногда гуляла в парке, но так редко, что мало кто знал, кто она. Каллистон очень ревновал ее и лишь изредка приглашал друзей ужинать, но те немногие, кому выпала такая честь, говорили, что это очень красивая женщина с очаровательными манерами. Все ждали, что он в конце концов женится на ней, когда стало известно о его связи с леди Бэлскомб, и с тех пор его чаще видели рядом с этой леди, чем в окрестностях Сент-Джонс-Вуда.
Даукер знал все это из какого‐то таинственного источника, известного только ему одному, и теперь приехал, чтобы выяснить, какое отношение резиденция Сент-Джонс-Вуд имеет к убийству на Джермин-стрит.
Он знал, что Каллистон уехал с леди Бэлскомб, поэтому сказал, что у него есть сообщение от него и он хотел бы видеть мисс Саршайн. Слуга провел его в великолепно обставленную гостиную, где он ожидал появления леди, намереваясь, когда она войдет, расспросить ее обо всех подробностях, касающихся ее горничной Лидии Фенни, в надежде найти виновника преступления. Как только дверь за слугой закрылась, Даукер встал со своего места и, заложив руки за спину, принялся расхаживать по комнате; его худощавая, одетая в серое фигура казалась здесь печально неуместной.
Стены не очень большой, но роскошно обставленной комнаты были драпированы изящными складками бледно-зеленого шелка, кое‐где перехваченными толстыми серебряными шнурами. Ковер, тоже бледно-зеленый, был расшит букетами белых цветов, а занавески на окнах струились мягким белым шелком. С одной стороны комнаты находились два окна в глубоких нишах, заполненных яркими цветами, в основном белыми, а в конце комнаты раздвижные двери вели в оранжерею, заполненную папоротниками и белыми цветами. Посередине небольшой фонтан с хрустальным звоном лил тонкие струи воды в широкую мраморную чашу. Повсюду стояли низкие бархатные кресла, столы были завалены безделушками и фотографиями в потемневших серебряных рамках, а на ковре тут и там лежали шкуры медведей и тигров. В отличие от большинства гостиных, здесь имелось только одно зеркало – маленькое овальное стекло над каминной полкой, обрамленное бледно-зеленым плюшем. В углах виднелись высокие пальмы и другая тропическая растительность, перемежавшаяся с белыми мраморными статуями, выглядывающими из‐за их зеленых ветвей. В углу расположился красивый рояль, на котором лежало множество нот. Комната освещалась двумя или тремя высокими медными лампами с ярко-зелеными абажурами, затянутыми кремовым кружевом, а прямо над роялем висела несколько причудливая коллекция оружия, расположенного в весьма экзотичной манере. Шотландские мечи, индийские кинжалы и малайские крисы[7] были собраны вокруг небольшого серебряного щита с красивым тиснением, и хотя поначалу они казались несколько неуместными на фоне богатых шелковых занавесей, но когда глаза привыкали к ним, неприятный эффект пропадал.
Даукер неторопливо осмотрел комнату, а затем вернулся на свое место, чтобы дождаться появления мисс Саршайн и обдумать любопытный аспект дела Пикадилли.
Его размышления шли примерно в следующем направлении.
Время обнаружения тела мистером Эллерсби – около половины третьего; медицинское исследование на дознании свидетельствовало о том, что смерть наступила около двух часов назад, так что, если допустить возможные неточности, преступление должно было быть совершено около полуночи, а в это время на Джермин-стрит еще остается некоторое оживление. Но и тогда зрелище мужчины, разговаривающего с женщиной в дверях дома, вряд ли привлекло бы много внимания, и если убийца решил добиться своей цели с помощью яда, то он вполне мог это сделать. Не оставалось никаких сомнений, что причудливый сценарий, данный «Хэшем», отдаленно похож на правду – как убийца ранил свою жертву отравленным оружием, как у нее закружилась голова, как она пришла в замешательство, потом впала в недвижное состояние, в котором тихо скончалась. Поэтому не было криков, чтобы привлечь внимание прохожих, и хотя в любом случае лежавшее тело вызвало бы любопытство, все же туман в ту ночь был настолько густым, что никто не увидел бы действий преступника и положения его жертвы.
