– Я, как вы знаете, родился в Вест-Индии и приехал в Англию, чтобы получить образование. В раннем детстве меня воспитывала нянька-негритянка, и перед отъездом из Барбадоса она дала мне наконечник стрелы, который, по ее словам, был пропитан смертельным ядом, и одна царапина могла убить человека. Наверное, что‐то связанное с их культом Обиа. Она велела мне использовать его против врагов, но я не был настолько диким, как она, хотя в моих жилах и течет негритянская кровь, и меня это не слишком беспокоит. Я закончил свое образование и стал появляться в обществе. Однажды в Фолкстоне я встретил Амелию Диксфол и полюбил ее – вы даже не представляете, как я ее любил, со всей безумной страстью креола. Она водила меня за нос, пока не превратила в своего раба, и отказывалась выйти за меня замуж, по крайней мере два года – по какой причине, я тогда не знал, но теперь понял: она хотела выйти замуж за титулованную особу и держала меня около себя, чтобы стать моей женой, если не удастся осуществить свои амбиции. Я уехал за границу и, вернувшись, обнаружил, что она вышла замуж за Бэлскомба. Я встретился с ней и упрекнул в предательстве, но она не стала ничего объяснять, только посмеялась надо мной. Потом я услышал, как она вела себя с Каллистоном, и поклялся, что убью ее, если она предпочтет его мне. Она отрицала, что любит его, а потом я услышал о ее предполагаемом побеге и решил обратиться к ней еще раз, а если мне не удастся образумить ее, поклялся, что убью ее отравленным наконечником стрелы. Я думал, что увижу ее в этот вечер, поэтому, переодевшись в вечерний костюм, положил наконечник стрелы в карман и пошел на Парк-лейн. Мне сказали, что она отправилась на бал к графине Керсток, и я решил, что это просто уловка с ее стороны. Я пойду в квартиру Каллистона и поговорю с ним. Я отправился к нему на Пикадилли, но так как не знал, где он живет, то нашел его дом только через некоторое время. Я уже собирался войти, когда увидел Бэлскомба и задался вопросом, что он здесь делает. Пока мы ждали, вышла какая‐то женщина, и я сразу узнал в ней леди Бэлскомб. Я видел, как сэр Руперт пошел за ней, и был свидетелем их спора под фонарем; видел, как он сорвал медальон, а потом леди Бэлскомб убежала. Я последовал за ней и нашел рассеянно бредущей в тумане. Она узнала меня, и у нас состоялся бурный разговор. Я настаивал, чтобы она пошла ко мне в гостиницу и уехала со мной утром, заявив, что теперь, когда ее муж увидел, как она выходит из дома Каллистона, он подаст на развод. Потом я спросил ее о письмах, и она сказала мне, где они. Я обещал, что заберу их, и тогда сэр Руперт никогда не узнает, с кем она уехала. Она согласилась поехать со мной и дошла до Джермин-стрит, но потом передумала и сказала, что любит Каллистона и ненавидит меня. Она упорствовала в том, чтобы утром отправиться в Шорхем, и так издевалась надо мной, что я обезумел от гнева и решил убить ее. Поэтому я притворился, что согласился с ее словами, и только попросил поцеловать меня в последний раз. Она так и сделала, и, обнимая ее, я ранил ее в шею отравленным наконечником стрелы. Она думала, что просто укололась булавкой, но когда она умирала, я признался ей в том, что сделал, и сказал, что теперь она никогда не сможет быть любовницей или женой другого мужчины. Вскоре после этого она умерла, и тогда я стал думать о том, как отвести от себя подозрения, и отправился на бал к графине Керсток, чтобы обеспечить себе алиби, если это будет необходимо. Возвращаясь, я поднялся по ступенькам, где оставил ее, чтобы посмотреть, там ли она еще, думая, что тело, возможно, уже было обнаружено. Однако она все еще лежала там, и я позвал полицейского. Остальное вы знаете. Что касается наконечника стрелы, то я положил его сюда, когда искал письма, чтобы свалить вину на Бэлскомба, потому что знал, что все его действия в ту ночь выглядели очень подозрительно.
Тут он замолчал, потому что глаза его остекленели, а голос ослабел и затих. Норвуд записал слова, слетевшие с его губ, и теперь поднес бумагу и ручку, чтобы тот подписал ее. Умирающий с усилием приподнялся на локте и с трудом расписался в указанном адвокатом месте. Затем Бэлскомб и Норвуд поставили свои подписи в качестве свидетелей, после чего последний положил признание в конверт.
Яд действовал быстро, и теперь Эллерсби находился в полукоматозном состоянии, его глаза закрылись, а дыхание замедлилось. Он снова заговорил сонным голосом, который звучал так, словно он был где‐то далеко:
– Это ирония судьбы… привела меня сюда… к моей смерти. Я пришел, чтобы победить, и остался, чтобы умереть… Древние греки были правы… Человек… раб судьбы… Немезида… все расставит по местам… если есть… мир… за пределами… я… я… найду…
Его тихий монотонный голос оборвался, и голова откинулась назад; казалось, он спал, но свидетели знали, что это его последний земной сон, а когда он проснется, то будет уже в другом мире.
Спокойный, безмятежный вечерний свет тихо пробивался сквозь окна и освещал неподвижное лицо мертвеца и пораженных ужасом зрителей.
