Где-то внутри всколыхнулся протест, но тут же пропал, как не было его. Что же Второй со мной сделал? Мужчина пропустил меня вперед, а после пошел следом. Больше Тэйтан не боялся меня и держался рядом, нисколько не смущаясь моего растерзанного вида, даже причесаться не успела, и следил за тем, чтобы я не отставала. Мы шли по длинным коридорам, путь не откладывался в памяти. Впоследствии просто не смогла бы вернуться той же дорогой. Надеюсь меня проводят в мою тюрьму. Я бы предпочла в одиночестве дожидаться мести Бога, а не ходить непонятно где и непонятно зачем. Беспокойные размышления ворочались в голове, но воспринимала их как-то отстранено, будто и не мои мысли были.
У выхода из данного огромного сооружения мы остановились. Молчаливый аллэрн-страж, по знаку Второго снял с себя плащ и подал мне, не забыв ожечь презрительным взглядом. Не совсем понимала для чего отдают вещь, но протянула руку и забрала подношение.
- Надень, - снова распорядился Второй.
Глухое раздражение на секунду подняло голову, но тоже быстро сгинуло без следа. Повинуясь приказу, накинула плащ на себя. Тэйтан вывел меня, придерживая за локоток, на площадь, многолюдную, забитую до отказа мрачным и тихим народом. На удивление никто не переговаривался, все молчали. Но шум, не сильный для такого скопления народа, все-таки был. Что-то это мне напоминало, особенно помост, сколоченный из досок, находящийся в центре площади. Достопамятное зрелище, которое мне пришлось однажды пережить. Помню, но снова как-то равнодушно, отстранено, будто и не я смотрела когда-то на казнь торна.
Аллэрн бережно натянул мне на голову капюшон плаща, крепче ухватил за руку и, использовав портал, переместил нас. Зачем все эти сложности? Понятно стало, когда поняла, что находимся мы напротив того дворца из которого вышли. Пересечь заполненную народом площадь было физически невозможно. Балкон, закрытый от нескромных взглядов непроницаемыми магическими завесами, вот то место, куда мы перенеслись. Отсюда очень хорошо видна и площадь, и помост. Догадка, ужасная догадка озарила одурманенный мозг. Но выразить протест не могла, в этот раз Тэйтан не дал мне такой возможности. Не для устрашения он привел меня на это «сборище». Данное слово держит. И как ни хотелось бы убежать, не видеть, не слышать… Придется пережить и разделить, пусть только морально, мучения дорогого для меня человека.
- За что ты так жесток ко мне? – сквозь неестественную апатию, охватившую меня, все-таки прорвалось какое-то чувство, выразившись в этом простом вопросе.
- Разве? – блондин даже не обернулся в мою сторону. – Ты не хочешь посмотреть на представление?
Ничего не ответила, слов не осталось. Заторможено, плохо осознавая реальность, смотрела на площадь и не имела возможности отвернуться. Это – не видеть казнь, не знать, не слышать - тоже у меня забрали… Проклятая магия! Волшебство, казалось бы подразумевает под собой что-то удивительное, нереальное, интересное, запредельное, сказочное. А на самом деле, сказкой при применении магии не пахнет. Скорее жестокой реальностью.
Замороженной, ледяной статуей стояла на балконе и сжимала руками серую ткань плаща. Это все, что я могла сейчас сделать. Слабый стон сорвался с губ, когда увидела как толпа, в едином порыве сначала отпрянула, а потом подалась вперед. На помосте появился аллэрн в черном одеянии. Он произнес горячую речь о недопустимости предательства и подлого, вероломного убиения магов и их семей. Но подробности его пламенного клеймения сволочей торнов ускользнули от моего внимания. Мой взгляд был прикован к тем, кого казнят сегодня, о чем и возвестил аллэрн. Хорошо узнавалась стать и манера держать голову высоко поднятой одного из приговоренных, появившихся на помосте вслед за аллэрном. Торн, стоявший вздернув подбородок и свысока оглядывающий площадь, был никем иным как Туманом. Болезненное воспоминание о горячем проявлении радости с его стороны, когда наши дороги пересеклись в осажденном городе, резануло по сердцу. Но, ни слезинки не сорвалось с ресниц, эмоции были притуплены действием заклинания. Отстранено, следила за разворачивающимся действом. Толпа, сначала молчаливая, сейчас постепенно оживала, по мере того, как аллэрн на помосте расписывал все ужасные преступления, совершенные предводителями восставших. По словам обвинителя выходило, что провинившиеся разве что только кровь младенцев не пили, а так их души были чернее ночи, а руки обагрены кровью не по локоть, а по плечо.
