— Возьмет гитару и будет орать под окном: раз муж уехал в Севилью, скорей брось мне веревку, Инезилья! — сказал Котляров и сам рассмеялся.
— Точно заторможенный, — сказала Шура. — Арик, тебе никто не говорил, что ты похож на испанского гранда? Еще бы тебе усы и бородку, как у…
— Дон-Кихота, — подсказал Котляров.
— Если он Дон-Кихот, ты, Боря, по внешнему виду больше, чем на Санчо Пансу, не тянешь. Нет, Арику нужна другая бородка, испанская, аристократическая… донжуанская. Я вот посмотрела на него и вспомнила, что мой муж уехал вроде бы в Испанию. Если он в Испании, почему я не могу пригласить в гости испанского гранда? Арик, приходи сегодня вечером ко мне в гости.
— Не могу, — Аристарх покачал головой. — Котляров ревновать будет, и наше замечательное трио распадется, захлебнется в пучине интриг и сплетен.
— Какой Котляров, вот этот?
— Этот, этот, — подтвердил Котляров. — Шурик, ты такая лапочка, что я просто не могу позволить Аристарху безнаказанно приходить к тебе в гости. Если это случится, я машинально сделаю на сцене знаешь что? Когда впервые увижу его в троллейбусе?
— Поймешь, что третий — лишний. И сгинешь, — серьезно сказала Шура.
— Не-е-ет! — замотал головой Котляров. — Я брошусь на него с кулаками и закричу: «Так это ты тот самый подлый муж, который всё деньги зарабатывает и совсем не уделяет внимания своей прекрасной жене?! Убью, скотина!» Он обидится и не пригласит меня в гости. И — все. Спектакль кончился.
Эта шутка раздосадовала Аристарха. Ведь и вправду, если муж зарабатывает много денег и поэтому уделяет жене мало внимания, она найдет себе развлечения на стороне. А если муж еще и денег зарабатывает мало?.. Спонсор, черт бы его побрал! Это ж надо было до такого додуматься!
— Арик, — Шура дернула его за рукав куртки. — Не обращай внимания на Котлярова. У него психология голодного холостого мужчины. А мы с тобой люди семейные, сытые, понимающие толк в изысканной экстравагантности.
— А я, выходит, не понимаю? — обиделся Котляров.
— А ты зачем ко мне в гости напрашиваешься?
— А ты зачем Аристарха приглашаешь?
— Потому что он мой муж по пьесе. И я должна знать все его сильные и слабые стороны.
— А я твой любовник по пьесе.
— Там про это не написано. Встречались — вот и все. А что они делали во время этих встреч — никто не знает.
— Ну как что? Понятное дело! — засмеялся Котляров.
— Вот я и говорю, что у тебя психология холостяка. Арик, ты почему такой хмурый сегодня? У испанского гранда проблемы?
— Проблемы, — вздохнул Аристарх, внезапно понимая, что он должен сделать. — Кто-нибудь займет мне тысяч пять? Срочно деньги понадобились.
— У меня… — начал было Котляров и замер, глядя на Шуру.
— Да все знают, что у тебя нет, — растягивая слова, сказала она. — Арик, тебе только пять или больше?
Аристарх наклонился, коротко поцеловал ее в губы.
— Но в гости к тебе я не пойду.
— Господи, да твой поцелуй стоит намного дороже, Арик. И потом, это же не последняя командировка моего мужа. — Она порылась в сумочке, достала пятитысячную купюру, протянула Аристарху. — Отдашь, когда станешь знаменитым.
— Никогда не отдаст, — сказал Котляров.
Шура поднялась с лавки, встала на цыпочки, потянулась и смачно поцеловала Аристарха в губы.
— Во всем этом есть особенное, изысканное наслаждение, — с улыбкой продекламировала она. И добавила, глядя на Котлярова: — Непонятное слишком прямолинейным личностям.
— Точно непонятное, — согласился Котляров. — А какое это наслаждение, Шурик?
Аристарх засмеялся. В раздевалку влетел запыхавшийся Эйнштейн, приглаживая на ходу свои знаменитые волосы.
— Заждались? Был у директора, говорили о повышении зарплаты. Сопротивлялся, но я убедил его. Приказ подписан. А теперь — прошу на сцену. Начнем со второго действия. Они в квартире…
— Они в квартире, — повторил Котляров, обнимая Аристарха и Шуру. — А нас туда не приглашают… Очень обидно, очень.
Сергей вышел из редакции «Московских новостей», с надеждой посмотрел вверх. Может быть, небо смилостивилось, вспомнило наконец, что по календарю уже весна?
Куда там! Грязно-серые тучи бесконечной чередой ползли над унылыми домами. Для цвета весны, синего, в небе не было места. Но фонари еще не зажглись на шумной Пушкинской площади, и это хоть немного согревало душу. День заметно прибавился, и скоро, как бы погода ни капризничала, небо станет голубым.
Слева, по Тверской, с монотонным грохотом мчались потоки машин, и прямо перед глазами, по Пушкинской площади к Страстному бульвару, — машины, машины, машины. Сергей попытался представить себе центр Москвы без железных коробчонков на колесах — Господи, да это же была бы совсем другая Москва! Такая, в которой и погрустить приятно, сидя на лавочке на том же Тверском бульваре и наблюдая за чинно проезжающими экипажами…
Когда-то здесь так и было. Сейчас же не только машины, но толпы людей, рвущихся поскорее, до наступления темноты, завершить свои дела, заколачивали грусть в глубину души, где она превращалась в черную тоску.
