Для высылки Солженицына в ФРГ по международным законам необходимо было согласие правительства этой страны. Как сейчас известно из различных воспоминаний, переговоры в этом направлении между КГБ и спецслужбами ФРГ велись в течение нескольких недель. 2 февраля 1974 года канцлер ФРГ Вилли Брандт, выступая по какому-то поводу в Мюнхене, заявил, что Солженицын может свободно и беспрепятственно жить и работать в ФРГ. Тогда это заявление Брандта было воспринято как акт поддержки преследуемого писателя. Сейчас очевидно, что это был сигнал согласия на предложение, которое поступило от советского руководства. Именно после заявления Брандта начал срочно осуществляться проект выдворения, который готовился КГБ с 1972 года. Несколько неожиданным лично для меня был тот факт, что Солженицын ни после прилета в ФРГ, ни впоследствии в Швейцарии не сделал ни одного заявления для прессы с протестом по поводу незаконного лишения гражданства и насильственной высылки. Указ о лишении гражданства был объявлен арестованному 12 февраля Солженицыну в Лефортовском СИЗО КГБ, то есть когда он еще находился на территории СССР. В тексте указа были слова: «лишить гражданства… и выдворить…». По Конституции СССР любой приговор должен быть результатом судебного разбирательства, если таковое возможно. До этого случая лишали гражданства лишь тех, кто уже находился за границей и, следовательно, был недоступен для суда.
В Москве друзья Солженицына, собравшиеся в его квартире на улице Горького, делали многочисленные заявления протеста для западной прессы. Солженицын позвонил жене по телефону, но она не предала гласности суть разговора. Кто-то из присутствовавших, кажется Шафаревич, сказал: «Вот он им сейчас врежет!» Но ничего подобного не произошло. Протеста Солженицына, как теперь известно, больше всего не хотел Вилли Брандт. Ему в этом случае пришлось бы объяснять существование сговора с КГБ. Заранее о высылке писателя был осведомлен и Генрих Бёлль. Конечно, сговор был. Специальный представитель немецкого МИДа конфиденциально попросил Солженицына не устраивать пресс-конференцию, которую ждали сотни журналистов. Но альтернатива сговора двух правительств могла быть хуже. Из рассекреченных в 1994 году документов известно, что на заседаниях Политбюро, где несколько раз обсуждался вопрос о Солженицыне, Суслов, Косыгин и Черненко настаивали на его ссылке в пределах СССР, тогда как Андропов и Громыко считали, что такая ссылка приведет лишь к постоянным протестам и новым осложнениям. Окончательное решение, по их мнению, могло быть достигнуто лишь выдворением писателя за пределы страны. Брежнев на этих заседаниях не присутствовал (см.: Кремлевский самосуд. М.: Родина, 1994).
Через два дня во Франкфурт приехал из Цюриха адвокат Солженицына Фриц Хееб и они вместе покинули Германию. Для Солженицына была арендована в Цюрихе часть дома. Приезд его семьи ожидался только в середине марта. 16 февраля я отправил Александру Исаевичу (на адрес Хееба) подробное письмо. Я понимал, что в сверхнейтральной Швейцарии Солженицын жить не сможет. В этой стране политическая активность иностранцев резко ограничивалась. Разрешались лишь акции, включая даже пресс-конференции, проводимые в интересах самой Швейцарии. Я советовал Александру Исаевичу выбрать для постоянного проживания Великобританию: «…в Великобритании частная жизнь традиционно уважается (мой дом – моя крепость). Это большая страна с большим числом выдающихся людей, очень культурное русское сообщество и английский язык… – писал я. – Я еду в Италию в конце февраля. У меня лекция в университете в Павии. Буду возвращаться в Лондон 3 или 4 марта. В этот период, между 4 и 6 марта, я бы очень хотел навестить Вас». В этом письме я также предупреждал Солженицына (и в отдельном письме – доктора Хееба) относительно корреспондента
