— Повторяю: я требую от тебя вернуть мне мою коллекцию монет! Ты взял чужое! Отдай, не искушай судьбу!
Внимательно посмотрев через стекло на улицу, не давая Дусеву никакого ответа, Глеб поинтересовался:
— Куда ты меня везешь? — И, тоже не получив ответа от Папы, проговорил: — Я, в отличие от тебя, приучен с детства никогда не брать чужого! А потому мне никогда не нужно никому ничего возвращать!
— Ты неразумен, — неодобрительно покачал головой Дусев. — У тебя было время подумать. Но ты не воспользовался им. Жаль. — Резко обернулся, жестко глянул на подручного, сидевшего слева от Корозова.
Тот зашевелился, убирая пистолет за спину. Чуть отодвинулся от Глеба к двери и нанес сильный удар кулаком ему по лицу. Голову Корозова отбросило к спинке сиденья. Он откачнулся в сторону, придавив второго подельника, но следующий удар заставил его выплеснуть из себя взрыв. В тесном замкнутом пространстве ему трудно было работать кулаками, и он ударил подручного Папы локтем по ребрам. Ударил так сильно, насколько удалось. Получилось удачно, потому что парень охнул и захрипел сквозь зубы.
Чувствуя на разбитых губах соль крови, Глеб рванулся вперед и смял в кулаке ворот белой рубахи Дусева, пытаясь схватить того за горло. Не удалось — Папа откачнулся.
С другого бока на Корозова обрушился новый удар парня с заплывшим глазом.
За ворот рубахи Глеб потянул Папу на себя. Если бы не эта чертова спинка переднего сиденья, он бы сдавил сейчас горло Дусеву так, что оно затрещало б на весь салон. Но еще один удар заставил Корозова отпустить ворот рубахи. Глеб повернулся к подручному Папы, потянулся к его глотке и получил удары по ребрам с другой стороны.
Поправив смятый ворот рубахи, Дусев нащупал порванную ткань. Глянув в зеркало, увидал выдранные пуговицы. Угрожающе обернулся:
— Я предупреждал тебя, мужик!
В кармане пиджака Корозова в этот миг зазвонил сотовый телефон. Подручный Папы проворно сунул туда руку, выхватил телефон, пошарил по другим карманам и все передал Папе. Тот не глядя бросил в бардачок. Избитый Глеб шумно хрипло дышал, откинувшись на спинку сиденья. Голова тупо шумела, тело стало неповоротливым и непослушным. Боль расползлась по всем уголкам. Подручные, смотря на Папу, ждали новой команды.
Машину остановили в каком-то тупике, среди полуразрушенных стен и заборов, где никого, кроме них, не было. Папа молчал — он ждал, когда Корозов немного очухается. Недоволен был, что парни немного переусердствовали; нужно было избивать так, чтобы Корозов не терял способности мыслить.
Снова скрестив на груди руки, Дусев задумчиво смотрел в одну точку на черной панели авто. Оторвался от своих мыслей, когда услыхал сзади глуховатый голос Корозова. Тот шевелил разбитыми губами:
— Советую самому сдаться полиции. Хуже будет, если тебя притащат туда за шиворот.
— Ожил? — оглянулся Папа. — Вижу, не собираешься выполнять мои требования? Ничего, заговоришь, когда заглянешь в глаза смерти! Они у нее бездонные, а глотка прожорливая. А ты жить хочешь, как все хотят. Глаза выдают тебя. Даю тебе еще пять минут на раздумья. Подумай: стоит ли из-за монет расставаться с жизнью? Жизнь, конечно, отвратительна, подла и безобразна. Но, к сожалению, лучше нее ничего нет. Даже бог не смог ничего лучше придумать. Говорят, у него где-то там есть рай. Но никто не видел его и не знает, насколько он хорош и есть ли он вообще, этот рай. Зато в этой уродливой жизни человек сам для себя может устроить рай. Его он может сотворить своими руками. Но для этого нужно жить, мужик. Жить, а не подохнуть в этом навозе! Так что ты решаешь? Пять минут прошло. Отдаешь монеты, или моим парням разговор с тобой продолжить?
— Нет у меня никаких монет! — отозвался Глеб, сжимая кулаки.
— Зря ты так, мужик, зря! — с раздражением бросил Дусев. — Они не принесут тебе счастья! — Папа кинул взор на подручного. — Продолжайте!
Кулаки подельников опять заработали, но на этот раз лицу и голове Корозова доставалось реже. Зато ребра, грудь и живот стали одним большим синяком, как будто их освинцевали, даже перестала чувствоваться боль — притупилась. Какое-то время Глеб пытался сопротивляться, пока не отключилось сознание.
Утомившиеся подручные Дусева тяжело дышали, откинувшись в стороны. Обездвиженный Корозов ничего этого не видел и не почувствовал, как тронулась машина. Не знал, долго ли ехала и где потом остановилась. После остановки подельникам пришлось приводить Глеба в чувство.
Когда к нему вернулся рассудок, он увидал, что его вытянули из машины и тащат в какой-то сарай со стенами из сизых, старых, в глубоких трещинах бревен. Кровля дощатая, крытая рубероидом. Понизу бревна лежали на серой бетонной подушке, которая местами имела заметные сколы. Дверь сделана из плотно подогнанных досок, сшитая крест-накрест металлическими с налетом ржавчины полосами. Петли большие, тоже в ржавчине, скрипучие, с каким-то противным писклявым визгом.
