— А наша учительница Клавдия Макаровна все ошибки сразу видит! — голубые глаза Егорки полны света. Он собирается еще что-то сказать, однако укоризненный взгляд матери напоминает: только невоспитанные дети вмешиваются в разговор старших.
Прошло несколько дней…
Светловолосый гость, которого пана называет «земляком», мама — «настоящим человеком», а Жанна Ивановна (она теперь каждый день приходит звонить по телефону, и в коридоре потом долго пахнет хорошими духами) именует его «писателем», оказывается, здорово поет самые любимые папины украинские песни, и говорит по-украински, и сам книги умеет писать. Одну свою книгу он подарил папе с надписью.
Хорошо, что сейчас зимние каникулы! Егорка уже побывал с дядей Петром в Эрмитаже, в цирке, в театре, где показывали балет «Спящая красавица». И это еще не все! Дядя Петро подарил ему электрический фонарик. И каждый день, конечно тайком от мамы, они едят по две порции мороженого!
Очень полюбился Егорке этот большой, веселый и добрый человек. Но он укладывает свои вещи в чемодан, собираясь в дорогу.
— Дядя Петро, живите всегда у нас. Не надо уезжать, — просит Егорка.
— Не могу.
Глаза Егорки полны недоумения и обиды. А Петру так не хотелось, чтобы глаза эти, большие, чистые, затуманила обида. Но как объяснишь мальчугану, что тяжело жить за лагерной проволокой, ходить под автоматом советскому человеку, обвиненному в преступлении, которого он не совершал. Но невыносимо, трагично, хуже смерти ему знать, что уже никто ему не верит, никому он не нужен, все отвернулись от него…
— Надо ехать, друг мой Егорка! — отвечает писатель. — Хороший человек в большой беде, и ему надо помочь.
Случилось так, что Северову пришлось срочно вылететь в Среднюю Азию, и в Воркуту Петро уехал один.
Петру разрешили свидание с заключенным Скобелевым.
Обожженное лицо стриженого, начинающего седеть двадцатишестилетнего Леонида Ивановича не имело ничего общего с юношей на фотографии, которая лежала в отцовском бумажнике, бережно хранимом Петром Ковальчуком. И все-таки серые выразительные глаза, полные веселых, задиристых искорок, давали право думать, что то лицо и это — одно.
Охранник, который привел Скобелева из зоны лагеря в красный уголок, ушел. Молодые люди остались одни. Им не пришлось знакомиться, они знали друг друга по письмам.
— Комплиментов выдавать не умею, — волнуясь, проговорил Скобелев, крепко пожимая руку писателя. — Одним словом, спасибо. А вы такой молодой… Я думал, что вы будете постарше возрастом.
— Не огорчайтесь. С годами этот мой недостаток исчезнет бесследно, — улыбнулся Петро.
— Сказали точно, — улыбка тронула губы Леонида. — Мне только жаль загубленных вот здесь лет… — он уронил на колени тяжелые руки.
— Одно знаю: раз вы не виноваты, все будет в порядке, — оберегая от отчаяния, Петро положил Леониду на руку свою горячую ладонь. — Вот ведь удалось вас вырвать из того лагеря.
— О да, здесь другое дело. Зачеты — это мудро придумали. Теперь я хозяин своей судьбы. И, признаться, снова хочется жить. Вновь переживаю радость давно забытого товарищества…
Они проговорили около двух часов, не заметив, как промчалось время.
— Пурга будет, — предупредил писателя вошедший охранник. — А до города вам порядком идти.
Прощаясь, Леонид Скобелев еще раз напомнил Ковальчуку, чтобы тот непременно разыскал его давнишнего друга Федора Рубкина, конечно, если тот остался жив после этой страшной войны.
Вернувшись в гостиницу, Петро тут же «уткнулся» в страницы своей «Северной тетради», которую начал еще в Ленинграде.
Легко, свободно находя слова, он записывал только что рассказанную ему невыдуманную историю, приключившуюся с Леонидом Скобелевым, когда тот еще был мальчишкой и все его называли просто Ленькой.
Ветер гнал снежную пыль вдоль гранитной набережной Невы, крутил вихри снега на мосту, и казалось, будто дымятся седые от инея приземистые стены Петропавловской крепости.
Темнело. На Петроградской стороне, недалеко от Выборгского моста, у входа в булочную собралась толпа. Дворник в белом фартухе поверх полушубка старался оторвать от железной оконной решетки мальчонку лет девяти, а тот плакал, отбиваясь:
— Не пойду! Это не я!.. Не пойду!..
— Что с ним возиться? В милицию хулигана такого — и все тут! — кричала старушка в белом пуховом платке. — Только посмотрите, граждане, все как есть пуговицы на пальто у внучки моей оторвал!
Ее большеглазая внучка, должно быть первоклассница, в коротеньком коричневом пальто без единой пуговицы, всхлипывая, проговорила:
— С ним еще один был… Федька его зовут, он только убежал…
— А ты откуда знаешь, как его зовут? — удивилась бабушка.
— А этот мальчишка его так называл…
В это время, пробравшись сквозь толпу любопытных, к мальчонке подошел коренастый широкоплечий человек в пальто с черным каракулевым воротником и в такой же шапке. Дворник, узнав его, смущенно заулыбался, как бы извиняясь.
— Вот, хотел его к родителям свести, потому как пуговицы у детей отрывает и не иначе — продает.
