Словно сама природа создала их для того, чтобы лежать вдвоем на ее кровати в комнате с задернутыми шторами и целовать и со все возрастающей страстью ласкать друг друга. Кейт казалось, что нет ничего естественнее, чем чувствовать, как Джон через плотный бархат корсета гладит ее груди, как его ищущие губы прижимаются к зовущей расщелине, исчезающей в вырезе платья на ее шее. Девушка не протестовала, когда он провел рукой по ее талии и бедрам. Ничто не имело значения, кроме этого головокружительного наслаждения, которое захватило ее целиком и погасило разум. И она охотно позволила бы ему и большее, однако сам Джон, весь встрепанный, тяжело дыша, отпрянул от нее, усилием воли заставив себя сделать это. Лицо молодого человека исказилось гримасой боли, словно он и в самом деле испытывал физические мучения.
– Нет, моя дорогая, мы не должны это делать! Я слишком уважаю тебя, – выдохнул он в ухо Кейт.
Вместо ответа она еще сильнее вцепилась в него, и Джону пришлось со стоном отдирать от себя ее пальцы.
– Хватит, любовь моя, – воскликнул он, – иначе я не смогу за себя ручаться! О, моя Кейт, моя прекрасная дама, я обожаю тебя! Мне показалось, что мы были в разлуке целую вечность.
Восторг настолько захлестнул девушку, что она потеряла дар речи. Джон улыбнулся, глядя на нее.
– Мы должны пожениться! – сказал он. – Я поговорю с отцом и дам ему понять, что настроен самым решительным образом. А потом я пойду к королю… если ты, конечно, не будешь возражать. – Он посмотрел на нее умоляющим взглядом.
– Тебе необходимо мое разрешение? – кокетливо поинтересовалась она. – Разумеется, я не буду возражать. И, пожалуйста, поговори с моим отцом поскорее, иначе меня могут отправить в Миддлхем.
– Я этого не допущу. – Джон поднялся, поправил на себе одежду. – Я поговорю с отцом завтра утром. – После этого он, сияя улыбкой, отвесил поклон и оставил ошеломленную Кейт сидеть на кровати.
Той печальной весной, которая поспешила наступить вслед за обрушившимися на нашу семью трагедиями, мне казалось, что весь мир умер, а бутоны цветов и великолепное пробуждение матери-природы – всего лишь издевательская насмешка. В моей душе была одна лишь горечь утрат: муж, отец, сестра – всех их жестоко отняли у меня.
Я больше не жду от жизни ничего хорошего, и иногда мне хочется, чтобы и меня тоже поглотила могила. Мне снятся плахи, забрызганные кровью, искалеченные тела близких людей. А еще я вижу во сне Гарри, те короткие горько-сладкие недели, что мы с ним провели вместе; я постоянно вспоминаю своего любимого Гарри, который покинул меня с такой решительностью и бесповоротностью, словно и его тоже забрала смерть. Как смеют цветы раскрывать свою красоту небесам, как смеют овечки резвиться в полях, как смеет нежный, теплый ветерок, будто любовник, ласкать мое лицо, когда я потеряла все.
Королева необыкновенно добра к нам – ко мне, моей матери и бедной сестренке Мэри. Она сделала все, что было в ее силах, чтобы поддержать миледи в ее горе, она даже вернула ей некоторые земли и дома, конфискованные по Акту о лишении всех прав состояния, принятому в связи с изменой моего отца. Конечно, отношения между ее королевским величеством и моей матерью выглядят неестественно и подозрительно вежливыми. Да и разве может быть иначе, если Мария отправила на плаху мужа и дочь миледи?
Милость ее величества распространяется и на меня: королева положила мне весьма щедрое вспомоществование в размере восьмидесяти фунтов в год, что сделало меня финансово независимой. А поскольку моя мать занята тем, что улаживает собственные дела, да к тому же погружена в скорбь, королева поручила своей преданной подруге герцогине Сомерсет приглядывать за мной и Мэри. Ее величество, видя, в каком подавленном состоянии мы обе пребываем, решила, что несправедливо и неподобающе будет и дальше держать нас при дворе. Я, в свою очередь, более не могу выносить удушливую атмосферу этого исполненного ненависти места, где все поспешили повернуться спиной к моей трагедии, причем кое-кто еще и порадовался падению нашего дома. И потому мы с Мэри отправляемся жить в семейство герцогини Сомерсет, в Шелфордский монастырь близ Ноттингема. Я еду туда охотно, с благодарностью.
Герцогиня, урожденная Анна Станхоп, – вдова Эдварда Сеймура, бывшего регента и брата королевы Джейн [50] . Ее милость – женщина капризная и высокомерная, она одержима гордыней почище Люцифера и строит непомерно честолюбивые планы относительно своих детей, которых у нее целых девять. Но при этом она оказывается доброй опекуншей и совершенно не препятствует нам с Мэри заниматься своими делами, пока мы не тревожим ее покой. После казни мужа герцогиня сама провела два года в Тауэре, и королева Мария освободила ее только в прошлом году, а потому теперь она наслаждается свободой и не терпит никаких ограничений.
