Монастырь погружен в темноту, повсюду тени от лунного света. Старший лодочник, которому велено лишь доставить пассажирку до пристани, едва высадив меня с вещами, моментально прыгает обратно и отдает приказ грести. По мере того как лодка удаляется вниз по течению, огни ее становятся все более тусклыми, и наконец она совсем исчезает в ночи. Я остаюсь одна. Только холодная луна освещает мой путь к темной громаде дома.
– Это я, леди Катерина! – кричу я, стуча в ворота, выходящие к реке, но единственным ответом мне служит жутковатое уханье совы. Я грохочу большими металлическими ручками, но вход в родительский дом надежно закрыт. Чернота ночи, шорох высоких деревьев, чьи кроны видны на беззвездном небе, и темный силуэт сторожевой будки надо мной – все это навевает на меня ужас. Я громко плачу и падаю на колени. А затем в отчаянии кричу: – Помогите мне! Помогите! Бога ради, помогите! – Ни разу за всю свою короткую жизнь я не оказывалась совсем одна.
– Кто там?
Слава богу! Вроде бы это голос моей матери! Или нет?
Я слышу чьи-то приближающиеся шаги.
– Кто там шумит? – раздается требовательный вопрос.
Да, это и в самом деле матушка! Хвала Всевышнему, наконец-то мои молитвы услышаны.
В окне наверху появляется свет.
– Спускайся сюда, ты, идиот! – слышу я раздраженный голос, обращенный к привратнику, который спросонья никак не может взять в толк, чего от него хотят. – Тут кто-то орет так, что мертвого может поднять!
В дверях поворачивается огромный ключ, и я вижу миледи – она смотрит на меня с выражением ужаса. Вид у матери усталый и изможденный, а подол парчового платья забрызган грязью.
– Что ты здесь делаешь, дитя? – с удивлением спрашивает она.
– Граф Пембрук вышвырнул меня из дома, – говорю я.
– Что он сделал? – изумляется мать.
Но я уже ничего не могу ответить ей, поскольку снова лишаюсь чувств. И тут я с удивлением чувствую, что мать обнимает меня – и это она, которая никогда не проявляла своих родительских чувств.
– Расскажешь мне все потом, – говорит она, поднимает меня на ноги и, поддерживая, ведет к дому. Я потрясена: в голосе моей сильной, грозной матери слышна дрожь.
Милорда нигде не видно.
– Мы с твоим отцом только что приехали, – говорит миледи, когда мы входим в зал, где на полу грудой свалены их вещи. – Я пришлю дворецкого, чтобы все отнесли наверх. В доме нет еды, постели не просушены. Но удивляться тут не приходится – нас не ждали. – Она садится рядом со мной на скамью и требует: – А теперь расскажи, что случилось!
И я прерывающимся голосом рассказываю, отчаянно стараясь не заплакать. Однако, дойдя до момента нашего прощания с Гарри, все-таки не выдерживаю и теряю самообладание. На сей раз мать не укоряет меня за слабость. Она едва сдерживает бешенство, но злится не на меня.
– Пембрук приказал лодочнику высадить тебя здесь вот так? Фактически бросить одну?! – восклицает она. – Это оскорбительно!
– Мало того, – продолжаю я, прекрасно сознавая, что за следующие мои слова мать может поколотить меня, а то и сделать что похуже. Но я не могу оставить единственную надежду, а потому отваживаюсь на признание: – Гарри и я… мы… сказали его отцу, что возлежали на брачном ложе. Вообще-то граф строго-настрого запретил нам это и приставил слугу наблюдать за нами, но мы заявили, что сумели его провести.
Миледи не вспыхивает от гнева, но смотрит на меня пронзительным взглядом:
– Вы сказали ему правду?
– Нет. Думаю, что граф нам все равно не поверил, поскольку назвал нас обманщиками. Да и вообще, что бы мы с Гарри ни говорили, на Пембрука это не действовало.
– Даже будь ваш брак консумирован, он наверняка бы что-нибудь придумал, – ледяным тоном говорит моя мать. – Чтобы завоевать доверие королевы Марии, граф должен порвать с нами. Я полагаю, тебе известно, что произошло сегодня?
Я киваю в ответ:
– Да, я видела, как люди празднуют в Лондоне коронацию новой королевы. Но что будет с бедной Джейн? Она не приехала с вами?
– Ты еще спрашиваешь! Разумеется, нет! Нам пришлось оставить твою сестру в Тауэре. И насколько мне известно, ее содержат там как пленницу.
– Вы бросили ее? И не попытались освободить? – Никогда прежде я не осмеливалась перечить матери, но в данном случае просто не могу промолчать.
– Боже мой, Катерина! – рявкает она. – Ты что, маленькая девочка и совсем ничего не понимаешь? Приняв корону, которая по праву принадлежала Марии, Джейн совершила государственную измену, так что у нас с отцом и в мыслях нет пытаться освободить ее из Тауэра. Только королева Мария может решить судьбу твоей старшей сестры.
– Но ведь Джейн буквально навязали эту корону! – возражаю я, пораженная такой несправедливостью.
– Мы должны молиться о том, чтобы королева приняла это во внимание, – бормочет в ответ миледи.
– Она наверняка примет это во внимание! – не в силах сдерживаться, кричу я. – Говорят, она милосердна!
– О да, Мария и в самом деле милосердна. Я ее давно знаю. И возлагаю на нее все свои надежды. – Всегдашняя непоколебимая самоуверенность матери рушится буквально на глазах: у нее такой вид, будто она вот-вот грохнется в обморок. Мне кажется, что наступил конец света.
– А как вообще восприняла все это сама Джейн? – спрашиваю я.
– Я ее не видела. Отец сообщил ей, что она больше не королева, и лично сорвал балдахин над ней. Она отнеслась к этому спокойно, сказала, что гораздо более охотно снимает с себя королевское облачение, нежели надевала его. Потом спросила, можно ли ей уехать домой. И тогда милорд, понимая, что должен сделать все для сохранения наших жизней и состояния, оставил ее и отправился на Тауэр-Хилл, где участвовал в торжественной церемонии провозглашения Марии королевой. После чего мы поспешили вернуться домой.
Все понятно: отец с матерью бежали, оставив Джейн. Они бросили родную дочь на произвол судьбы. Они использовали нас обеих в собственных целях и погубили. И в этот момент я вдруг перестаю быть ребенком, который безусловно принимает мудрость родителей. Внезапно мне становится ясно, что они далеко не безгрешны.
Миледи расхаживает передо мной туда-сюда, ее заляпанный грязью подол волочится по полу.
– А где сейчас отец? – спрашиваю я.
– Он прячется, – говорит мне мама. – Лучше тебе не знать, где он. Если люди королевы будут спрашивать тебя, то ты сможешь с чистой совестью ответить им, что понятия не имеешь. Но до этого не дойдет.
– Почему?
– Потому что я сама пойду к королеве! Буду умолять ее простить Джейн и отца, постараюсь убедить, что их вынудил к этому Нортумберленд. В любом случае Нортумберленду – конец. Еще день-другой, и его обязательно схватят. Поэтому, что бы я ни сказала – его судьбу это не изменит.
– А как же мы с Гарри? – вскрикиваю я. – За нас вы не будете просить королеву, миледи?
– Потерпи, милая. Есть вещи более неотложные. Не ты одна попала в такую ситуацию. Между прочим, лорд Грей отверг твою сестру Мэри.
– Как можно сравнивать? Для нее это никакая не потеря! А мы с Гарри любим друг друга, и мы так подходим друг другу! Мы повенчаны перед лицом Господа!
Мать отвечает, хитро прищурившись:
– Иногда, чтобы добиться желаемого, не стоит идти напролом, но следует действовать тонко. Если я смогу убедить королеву простить отца и она отнесется к нему благосклонно – а я молю об этом Бога, – то Пембруку станет об этом известно, и твой брак, возможно, будет восстановлен.
На сердце у меня мгновенно становится легче. Похоже, надежда еще есть, а ведь, когда я покидала Байнардс-Касл, мне казалось, что я рассталась с ней навсегда. Какие странные повороты делает колесо Фортуны! Может быть, и правда не все потеряно? Моя мать снова стала прежней – яростной и могущественной женщиной, способной на очень и очень многое. То была всего лишь минутная слабость. А теперь она вновь держит ситуацию в своих руках, и все в этом мире можно поправить – мы с моим возлюбленным Гарри обязательно воссоединимся.
