— Я слушала этот разговор вполуха, — сказала Мэрта. — Мы с Эрнстом сплетничали об Авроре фон Лёвенцан. Эрнст рассказал мне, как она принимала министра иностранных дел Сирии и беседовала с ним на великолепном арабском языке. Бедняга был настолько очарован нашей Авророй, что вручил ей орден, который, между прочим, предназначался ректору.
Ёста Петерсон расхохотался. Очевидно, он впервые услышал эту историю. Но все, что рассказала Мэрта, соответствовало действительности. Аврора фон Лёвенцан свободно говорила на восьми языках, включая и латынь. Она была из семьи дипломата и не терялась даже в самой сложной ситуации. Благодаря этим своим талантам, а также великолепному умению держаться Аврора стала превосходным деканом и достойно представляла свой факультет. Она была профессором на кафедре гражданского процесса. Однако шведское право было для нее пройденным этапом. Теперь она исследовала законы вавилонского царя Хаммурапи, хеттское право и другие правовые институты, одинаково отдаленные от нас и во времени и в пространстве. В этой области Аврора фон Лёвенцан была одним из крупнейших мировых авторитетов.
— Сколько времени вы изучали итоги конкурса? — спросил Харальд, возвращая нас к повестке дня.
Никто не мог дать точного ответа на этот вопрос.
— По-моему, на это ушло минут пятнадцать или что-то вроде этого, — сказал я. — А потом мы начали обмениваться впечатлениями.
— Мнение Рамселиуса о моей работе меня, откровенно говоря, возмутило, — сказал Ёста.
Мы услышали, как кто-то радостно хмыкнул.
— Поскольку Манфред сидел рядом со мной, — продолжал Ёста, — и я считал, что в какой-то мере мы единомышленники, я хотел, чтобы он высказался по этому вопросу. Но он почти не слушал меня, отвечал коротко и уклончиво, а потом повернулся к Эрику Берггрену. Они пересели вон туда, — Ёста указал на верхний конец стола, — и начали какой-то сугубо личный разговор. Тогда я пересел на место Манфреда и завел беседу с Германом.
— А теперь разберем все по пунктам, — сказал Харальд. — О чем говорил прецептор Лундберг с доцентом Берггреном?
Эрик сделал глотательное движение. Мертвую тишину нарушало только монотонное жужжание магнитофона.
— Манфред хотел поговорить со мной о недавно вышедшей работе немецкого юриста Шауна «Долговое право», — сказал Эрик. — Он нашел в этой работе несколько положений, которые, как ему казалось, должны были заинтересовать меня. Речь шла о проблеме, которой я как раз сейчас занимаюсь. И Манфред предложил мне пересесть, чтобы нам никто не мешал разговаривать. Он считал, что перебрасываться словами через стол не очень удобно.
— Так, — сказал Харальд. — А вы взяли с собой кофейник?
— Конечно, — ответил Эрик. — Я успел выпить только одну чашку, и в кофейнике еще оставалось довольно много кофе.
— Вы уже пили сейчас кофе? — спросил Харальд.
— Нет.
— Тогда выпейте одну чашку.
Эрик выпил кофе. Потом он встал, сунул под мышку лист бумаги, который заменял отпечатанные на машинке результаты конкурса, в правую руку взял кофейник, а в левую — чашку. Потом он подошел к верхнему концу стола и сел прямо против Мэрты.
— Я забыл сахар, — сказал он.
— К этому мы еще вернемся, — ответил Харальд. — А что взял с собой прецептор Лундберг?
Все молчали. Наконец тишину нарушил Хильдинг Улин. У него был чрезвычайно довольный вид.
— Должно быть, он взял с собой чашку, так как ты, Эрик, предложил ему потом налить еще кофе, — заметил Хильдинг.
— Да, вероятнее всего, так и было, — согласился Эрик. — Свой собственный кофейник он, кажется, оставил на старом месте.
Вальграв взял свою чашку в правую руку и сел рядом с Эриком, прямо напротив меня.
— А как стояли чашки по отношению друг к другу? — спросил Харальд.
Мы затаили дыхание. Вопрос был с подковыркой.
— Боюсь, что у меня не осталось каких-либо воспоминаний на этот счет, — ответил Эрик. — Нельзя же помнить все детали.
Он был явно недоволен расспросами и до крайности раздражен.
— Согласен, — сказал Харальд. — А не помните ли мы, кому сначала вы налили кофе?
— Помню. Сначала я налил кофе себе самому. И заметил, что в кофейнике еще осталось кофе. Тогда я спросил Манфреда, не хочет ли он еще чашку кофе. Он поблагодарил меня, и я налил ему тоже.
— Вы предложили ему и сахар и сливки?
— Эрнст дал ему сахар, — сказал Эрик, — а о сливках пусть расскажет Хильдинг.
— С удовольствием, — отозвался Хильдинг, который по-прежнему был настроен очень благодушно. — Вероятно, мы с Манфредом были единственные за этим столом, кто любит сливки. Манфред спросил, не осталось ли у меня немного сливок. В моем молочнике еще были сливки, а его оказался пуст. Времени было уже около часа, и мне пора было идти. Поэтому я встал, отдал Манфреду свой молочник и отправился в канцелярию работать. Но если вы действительно думаете, что я подсыпал в сливки яд, то вы ошибаетесь. Откуда мне было знать, что Манфред попросит у меня сливки?
