— Мне так хотелось, чтобы у нас были дети, — неожиданно сказал Герман. — Тогда все было бы по-другому. А теперь, наверное, уже поздно.
— Да, — ответил я, — теперь уже поздно.
Он ничего не сказал. И сидел совершенно неподвижно.
— Мэрта умерла, — сказал я.
Женщина, которая развешивала во дворе белье, взяла серовато-белое пластиковое ведро и пошла к дому. У нее были толстые распухшие ноги, и она шла, переваливаясь с боку на бок. Малыши начали бросать в нее снежки, но не могли попасть в цель.
— Мэрта умерла, — повторил я.
— Понимаю, — ответил Герман.
Дети стали бросать снежки друг в друга.
Герман шумно вдохнул воздух через нос. Это было похоже на рыдание, но я не убежден, что он плакал. Я не повернулся бы сейчас к нему за целую бутылку виски.
— Вечером она всегда приходила домой, — сказал Герман наконец. — Всегда. И я сразу понял, что с ней что-то случилось.
— Да, случилось, — сказал я. — Ее задушили вчера вечером в «Каролине».
— В «Каролине», — машинально повторил Герман.
— В мужском туалете, — сказал я.
И почти тотчас же пожалел об этом.
— Проклятые… проклятые дьяволы…
Это звучало почти как стон. Он произносил ужасные проклятья тонким срывающимся голосом, но очень тихо, как бы размышляя про себя над тем, что произошло. Я повернулся к нему. Он уперся локтями в колени и сжал ладонями виски и уши. Я подошел к нему.
— Я ужасно огорчен, — сказал я. — И поверь, Герман, это не пустые слова.
Я вышел на кухню и сварил ему кофе. Когда я вернулся, он сидел все в той же позе. Мне удалось заставить его выпить две чашки. Потом он встал и прошел в туалет. Там он вымыл лицо и вернулся в комнату. Теперь он встал у окна. Одну руку он держал в кармане брюк, а другой беспрестанно отбрасывал со лба свой чуб, который снова и снова падал на прежнее место.
— Сейчас сюда придет Харальд, — сказал я. — Он должен задать тебе несколько вопросов в связи… — Я замялся. — Ты сможешь поговорить с ним?
— Какое это имеет значение теперь? Пусть приходит.
После этого мы молчали довольно долго. На стене прямо напротив меня висели две картины. Одна была написана в стиле рококо и изображала резвящуюся юную пару в райских одеждах. Возможно, это были Дафнис и Хлоя. Если бы эта картина не являлась подлинным произведением искусства, ее можно было бы назвать порнографической. Но Эллен Бринкман все равно осудила бы ее, не делая никаких скидок на искусство. Другая картина была написана в старой реалистической манере и изображала бескрайнюю ледяную пустыню. Где-то далеко на заднем плане навстречу ветру тяжело идут два путника. Я стал смотреть на эти картины.
В дверь позвонили. Герман повернулся. Я остановил его взглядом и пошел открывать. Как и следовало ожидать, это был Харальд, но не один, а с Вальгравом. Я провел их в гостиную. Коротко и официально Харальд выразил свои соболезнования. Герман поблагодарил. Вальграв сел на стул с прямой спинкой возле двери в переднюю и приготовился вести протокол. Он исподлобья покосился на Дафниса и Хлою.
— Я пойду, — сказал я.
— Нет, останься, — сказал Герман. — Я хочу, чтобы ты остался.
Я посмотрел на Харальда. Он утвердительно кивнул. Я снова сел в кресло и зажег сигарету. Большая часть табачного дыма, накопившегося здесь за ночь, вышла через окно, которое я открыл в кухне. Харальд извинился — пожалуй, слишком витиевато — за то, что, несмотря на весьма прискорбные обстоятельства, тем не менее вынужден задать несколько вопросов. Герман ничего не ответил. Он только нервно отбрасывал свой чуб со лба. А тот по-прежнему все падал и падал.
— Госпожа Хофстедтер ушла вчера после следственного эксперимента из «Альмы» примерно в двадцать часов, — начал Харальд. — Вы провожали ее?
— Мы расстались возле университета, у южного входа, — ответил Герман. — С тех пор я больше ее не видел.
На несколько секунд в комнате воцарилась тишина.
— Больше не видел, — повторил Герман.
— Куда пошла госпожа Хофстедтер? — спросил Харальд.
— На филологический факультет. Во всяком случае, она сказала, что идет на филологический факультет, — ответил Герман.
— Может быть, у вас есть основания подозревать, что она пошла не туда? — спросил Харальд.
— Основания, — фыркнул Герман. — Основания! Откуда я знаю, куда она пошла на самом деле.
— Может быть, она назначила кому-нибудь свидание?
— Не знаю.
— Но может быть, у вас были на этот счет какие-нибудь подозрения?
Герман молча смотрел в окно. Он снова отбросил чуб со лба. И тот снова упал. Рука Германа поднималась и опускалась, как у марионетки.
— Да, — наконец ответил Герман. — У меня были подозрения.
— С кем, по вашему мнению, у нее могло быть назначено свидание?
— Я ничего не знаю наверняка. Она не так уж часто рассказывала мне о своих поклонниках. Мне казалось, что Хильдинг Улин — это уже пройденный этап, но ведь чем черт не шутит! Иногда я был почти убежден, что это Эрик Берггрен. А иногда я подозревал Эрнста. И Юхана-Якуба Рамселиуса. — Он рассмеялся. Это был беззвучный презрительный смех. — И почти всех филологов без исключения! И Гренберга, и Ларсона…
Он беспомощно развел руками, хотя одну руку все еще держал в кармане.
