Я сделал вид, что больше ничего не заметил. Это не очень педагогично: нельзя поощрять людей, которые ведут нечестную игру. Жульничество легко может войти в привычку. Но у нее это уже вошло в привычку, и перевоспитывать её было поздно.
И сделал ход. Настроение у нее заметно улучшилось. Она снова сумела сосредоточиться и некоторое время играла просто великолепно. Но игра была уже проиграна. Ей удалось продержаться еще несколько ходов. Я гонял ее бедного короля по всей доске. Мы даже убрали стаканы, и я заставлял ее жертвовать пешки одну за другой. Потом я предложил ей ничью, но она холодно поблагодарила и отказалась. Настроение у нее упало до точки замерзания. Она чуть не плакала. Через несколько ходов я вынудил ее сдаться. Вечер был испорчен. Весь день был испорчен. И во всем виновата Мэрта Хофстедтер.
Портвейн мы наконец добили. Я пошел на кухню и принес бутылку вермута. Она была последняя. Мы пили вермут, почти не говоря друг другу ни слова. Ульрика немного опьянела, но ее настроение нисколько не улучшилось. И мое тоже. В голове по-прежнему жужжало. Этакое монотонное унылое жужжание.
Порой оно чем-то напоминало мне музыку Моцарта. Я чувствовал, что становлюсь сентиментальным и меланхоличным. Я все лежал и ждал, когда же прекратится это жужжание. Но оно не прекращалось. Чтобы как-то отвлечься от невеселых мыслей, я сунул руку под халат и погладил Ульрику по мягкому заду. Казалось, она не заметила этого. Моей руке под халатом было совсем неплохо, но жужжание в голове от этого не прекратилось. Нужно было что-то предпринять, чтобы не сойти с ума. Нужно было заглушить это проклятое жужжание. Я встал, поставил пластинку старого Фрэнка Синатра и предложил Ульрике потанцевать. Она не ответила.
Я снова лег на оттоманку. И вытянулся во всю длину. Это была старая заигранная пластинка, пробуждавшая множество воспоминаний о тех временах, когда мне жилось гораздо легче и веселее. Я понял, что становлюсь по-настоящему сентиментальным.
Я просто начинаю стареть. Мне уже двадцать два года, скоро будет двадцать три, и с этим ничего не поделаешь. Через каких-нибудь семь лет мне исполнится тридцать, и тогда все будет позади. Я потянулся за бутылкой вермута, наполнил свой стакан и сделал основательный глоток. Вермут был сладковат на вкус и напоминал сироп. Я грустил о том, что моя юность проходит не в сороковые годы. Я слишком поздно родился, чтобы быть молодым в сороковые годы. В сороковые годы я был еще ребенком. Годы с сорок пятого по сорок восьмой всегда казались мне самыми заманчивыми. Я смотрел все фильмы, снятые тогда. Смотрел и не мог насмотреться. А музыка, а машины, а женщины! А какие платья и прически! Густо накрашенные губы и разочарованные глаза! Таких женщин больше нет и никогда не будет.
— По-моему, он очень милый, — пробормотала Ульрика.
— Кто милый? — спросил я, снова возвращаясь в шестидесятые годы.
— Эрик Берггрен, — сказала Ульрика. — Правда, он немного застенчив. Но от этого он еще милее.
Эрик Берггрен был молод в сороковые годы. И Мэрта с Германом тоже были молоды в сороковые годы. Вдруг Мэрта появилась под умывальником и улыбнулась мне, но я тотчас же прогнал ее из комнаты. Какой она была очаровательной маленькой женщиной, настоящей женщиной сороковых годов. Эрнст Бруберг, Хильдинг Улин и Вероника Лейн тоже были молоды в сороковые годы. Их немало. И я вдруг почувствовал, как во мне рождается черная зависть.
— Ты так думаешь? — спросил я. — А по-моему, он весьма ординарная личность.
— В нем что-то есть, — возразила Ульрика.
— Вполне возможно, — сказал я.
Она встала и подошла к окну. Походка у нее, пожалуй, стала немного нетвердой. Она открыла дверь на балкон и вернулась обратно.
— Здесь так накурено, — сказала она. — Дым щиплет глаза.
Она стояла у оттоманки. А я лежал и смотрел на нее. У нее были удивительно красивые ноги. И вся она была красивая, статная и цветущая. Но мне все-таки чего-то не хватало. Все-таки она не была женщиной сороковых годов.
— Ложись ко мне, — сказал я Ульрике.
Она послушно легла рядом со мной. Я взял сигарету, вставил ей в рот и зажег.
— А теперь попытайся вспомнить, с кем и при каких обстоятельствах ты видела Мэрту Хофстедтер, — сказал я. — Меня главным образом интересует то, что имеет отношение к ее встречам с Германом, Хильдингом, Эриком Берггреном, Ёстой Петерсоном, Эрнстом Брубергом и, возможно, также со стариком Юханом-Якубом.
И Ульрика предалась воспоминаниям. Этот вечер воспоминаний тянулся довольно долго. Оказалось, что о Мэрте Хофстедтер в этой связи можно было порассказать немало. Наконец речь зашла о белой машине.
— Что это за белая машина? — спросил я.
— Это было на второй или третий день после Нового года, — ответила Ульрика. — Я увидела ее в белой машине. Машина стояла между автобусной остановкой на площади Фюристорг и баром «Гилле».
— Она была одна в машине?
— Не знаю. Этого я не видела.
