— Где Хильдинг? — спросил я Бруберга.
Он даже не попытался ответить. Только тяжело дышал и изредка постанывал. Я подошел к нему, приподнял его голову и влил ему в рот немного виски.
— Куда исчез Хильдинг?
Но он уже не имел никакого представления о том, кто такой Хильдинг. Это было слишком очевидно.
— Что тут произошло? — спросил кто-то.
Я выпрямился. В дверях стоял Хильдинг с бутылкой в руке. Он подошел к дивану и посмотрел на Эрнста. Потом поднял брови и перевел взгляд на меня.
— Ты опять подрался? — спросил он.
Он стоял совершенно неподвижно с бутылкой в руке и удивленно глядел на Эрнста.
— Однако он весь избит, — сказал Хильдинг.
— Куда ты, черт возьми, запропастился? — спросил я.
— Я? — переспросил Хильдинг, словно пытаясь проникнуть в тайный смысл моих слов. — Я ходил в погреб вот за этим.
И он помахал в воздухе бутылкой, которую все еще держал в руке. Потом несколько неуверенно взглянул на меня.
— Что он делал во дворе? — спросил я, показывая на Эрнста.
— Не знаю. Когда я пошел в погреб за бутылкой, он еще был здесь. Наверное, он захотел подышать свежим воздухом.
— Вполне возможно, — согласился я.
— За что ты его изувечил? — спросил Хильдинг.
— Здесь спрашиваю я, — насмешливо ответил я.
Этому я научился у полицейских.
— Откуда вход в погреб?
Хильдинг подозрительно посмотрел на меня.
— Из кухни, — ответил он. — Дверь возле кладовой.
— Эрнст вышел с черного хода, — сказал я. — Ты ничего не слышал?
— Погреб большой и глубокий, — ответил Хильдинг.
Он снова взглянул на Эрнста. Я бы не сказал, что в его взгляде совсем не было злорадства.
— А ведь тебе может влететь, — заметил Хильдинг. — Ты его просто изуродовал.
— Ты уже говорил об этом, — вспылил я. — Не болтай чепухи. Лучше давай подумаем, как ему помочь!
— А за что ты его так отделал? — спросил Хильдинг.
Я в двух словах поведал ему, что произошло во дворе. Показал огромный желвак на шее и живописный кровоподтек на подбородке.
— Что делал этот негодяй в моем саду? — вдруг возмутился Хильдинг.
Я рассказал ему о том, что видел прошлой ночью, когда фары машины на миг осветили изгородь. И высказал мнение, что, очевидно, этому человеку что-то нужно от хозяина виллы.
— Кто же это мог быть? — спросил Хильдинг.
— У меня есть на этот счет свои соображения, — ответил я.
Этой фразе я тоже выучился у полицейских.
— Это Герман! — закричал Хильдинг. — Он думает, что я убил Мэрту. И хочет мне отомстить.
— Это его право, — возразил я.
Хильдинг принес аптечку и принялся хлопотать вокруг Эрнста Бруберга. Я сказал ему, что теперь он может угостить меня одной из тех толстых сигар, которыми так любит размахивать. Вооружившись сигарой, я сел наконец у телефона, хотя должен был сделать это значительно раньше. Прошло ведь минут двадцать-тридцать, и я, конечно, уже опоздал. Но почему не попытаться?
Я снял трубку и позвонил Эрику Берггрену, Ёсте Петерсону и Герману Хофстедтеру. Услышав ответ, я снова клал трубку на рычаг. Всех троих это порядком взбесило. И больше всех — Германа. Он кричал, ругался и проклинал бездельников, которые названивают к нему среди ночи. Потом обозвал меня хулиганом и другими не менее приятными словами. Поскольку он все равно никогда бы не узнал меня по голосу, я послал его к черту и бросил трубку. Теперь ничего больше не оставалось, как ждать утра.
Она села на постели и долго терла глаза, прогоняя сон. У нее были по-утреннему розовые щеки, на плечи ниспадала огромная грива белокурых волос. Я поднял гардины и настежь распахнул окно. Несколько секунд и стоял и смотрел на Эрика Густава Гейера, на Густавианум и кафедральный собор. Небо очистилось от облаков, стало морозно и сухо. Было удивительно лучезарное утро. Солнце висело прямо над университетской крышей и заливало комнату ярким светом. Казалось, будто оно специально целится своими лучами в этот дом. Потом я снова закрыл окно и опустил наполовину гардины. Когда по полу бегают солнечные зайчики, в комнате всегда становится тепло и красиво. Я сел спиной к окну, чтобы солнце согревало мне затылок.
— Все-таки я нанес ему мощный удар, — сказал я.
— Но он, кажется, нанес тебе два мощных удара, — ответила Ульрика.
— Меня ослепили эти проклятые фары!
Я осторожно потер кровоподтек на подбородке, но к желваку на шее прикоснуться не рискнул.
— По-моему, ты немного злорадствуешь? — спросил я.
— Не без этого, — ответила Ульрика. — Тебя следовало бы почаще учить уму-разуму.
— Теперь я сам научу его уму-разуму, — заявил я.
— Ты же сказал, что не видел, кто это, — заметила Ульрика.
— Я не видел, — сказал я, — но я знаю, кто это.
Она уже окончательно протерла свои красивые синие глаза и устремила их на меня.
— Так кто же? — спросила она нетерпеливо.
Я промолчал. Увидев, что я не собираюсь отвечать на этот вопрос, она спросила наигранно-безразличным тоном:
— А что ты вообще делал в саду?
— Ждал его, — ответил я. — Я видел его там в ночь с пятницы на субботу. И сразу понял, что он еще вернется. Вероятно, Мэрта сказала ему, что Хильдинг провожал ее до «Каролины». И он, наверное, испугался: а вдруг Мэрта сообщила Хильдингу, кто ждал ее в «Каролине».
