Через черный ход в ее сознание проникло воспоминание. Как они с Кирой сидели на диване и смотрели
– Вот твои таблетки, прими две, запей. И приляг ненадолго, хорошо?
Эдди проглотила белые таблетки и два стакана воды. Она уже вспотела от боли, и как только приняла таблетки, ее затошнило. Боль ухудшилась. Она даже лежа чувствовала себя на грани обморока. Спустя полчаса боль лишь чуточку притупилась, так что она приняла третью таблетку и потом заснула, пока в час ночи кто-то не начал колотить в дверь, колотить чем-то твердым и тяжелым, пока не проник прямо ей в мозг, а потом вниз по позвоночнику в поясницу, и не начал колотить уже там.
Она приняла четвертую таблетку, но они отодвигали дверцу каждый час, чтобы проверить ее, так что каждый час она просыпалась. Только ближе к рассвету боль наконец утихла.
– Сэм, прекрати. Сколько раз я говорила тебе… Не дразни ее. Ты так только хуже делаешь. Иди проверь, есть ли яйца.
– Я уже ходил, нет.
– Пойди почитай.
– Я прочел все свои книжки.
– Ну тогда перечитай какую-нибудь еще раз.
Сэм одарил ее уничижительным взглядом и ушел на улицу, шаркая ногами.
– Им обязательно так шуметь? Я пытаюсь читать газету, – сказал Крис.
– Какой ты молодец.
– Извини, но не ты провела полночи на ногах.
– Вообще-то, я
– Это не одно и то же.
– Что же, не переживай, в любую минуту ты сможешь попрощаться с ночными сменами навсегда. Когда начнет работать новая система, ты станешь спать – я бы сказала, как младенец, но я никогда не видела младенцев, которые бы спали, – ты просто станешь спать, и если ты думаешь, что все отлично и супер, все отлично и супер.
Крис опустил газету.
– Я не хочу сейчас вести скучный политический спор по поводу директив в области здравоохранения. Сейчас субботнее утро, на улице тепло и солнечно, и я пытаюсь забыть обо всем, что связано с медициной, национальной службой здравоохранения Великобритании, ночными сменами, дневными сменами, приемами…
– Ты думаешь, я хочу спорить обо всем этом? Ты думаешь, это мой самый любимый способ провести время в веселый выходной день?
– Мама, Сэм кинул мою Барби Рапунцель в курятник!
Кэт закрыла глаза.
– Ты думаешь, что я не понимаю, но я понимаю. Правда.
– Ладно.
– Господи, хватит изображать из себя сурового мужика. Слушай, дело не в тебе, дело в системе. Ты знаешь, как было раньше. Когда работали мама с папой, врач мог начать с работы в больнице, потом перейти в общую практику, а потом вернуться к какой-то частичной занятости в больнице и консультированию – и так получались хорошие доктора. Ну уж точно так получились наиболее разносторонние доктора. Но сейчас это, видимо, невозможно. Вернее, возможно, но…
– Я слишком стар. В последнее время мне об этом довольно часто напоминают.
– Я уже сказала – если ты хочешь это сделать, я на твоей стороне.
– Забудь.
Крис был зол, его гордость была задета, и он был расстроен. Кэт знала это, и это ее волновало. И еще ее волновала его реакция. Он хотел уйти из общей практики, чтобы переквалифицироваться и пойти работать в психиатрию в их больнице, но оказалось, что единственный способ это сделать – снова начать с должности младшего врача [14] и пытаться двигаться дальше. Ему был сорок один год. Десять лет?
– Мне очень плохо от того, что ты несчастлив. Никто не должен так себя чувствовать. Но то, что я не испытываю того же, еще не значит, что я не могу сочувствовать.
– Ты всегда это говоришь.
– Мама-а-а! – Ханна с воем бежала к ним по траве, по ее лицу ручьями текли слезы, а руки были в грязи.
Кэт встала.
– Так, если он действительно бросил твою Барби в курятник, ему влетит. Но если он сделал это из-за того, что сделала или сказала ему ты, то влетит тебе, Ханна. Пошли.
Крис наблюдал, как они уходят – его жена и его дочь – Кэт весело, уверенно и решительно, а вот Ханна – не совсем. Ханна, как ее называл Сэм, была плаксой. Он вернулся к газете, но потом передумал и отправился в дом. Через десять минут Сэм и Ханна сидели в своих комнатах, лишенные возможности воссоединиться на ближайшие полчаса, а Крис сделал графин холодного кофе и вынес его в сад, где за газету взялась уже Кэт.
– Что мы думаем? – спросила она, подняв глаза.
– По поводу?
– Макс Джеймсон.
– Да.
Расследование было начато и пока приостановлено до полного выяснения обстоятельств, но было очевидно, что вердиктом станет самоубийство. Ничего подозрительного в этом деле не было. Макс лег на скамейку в саду хосписа и вскрыл себе вены, после чего его тело перекатилось и упало на траву. Отчет полиции был пока неполным. Кэт сделала заявление, и ее еще могли вызвать к патологоанатому. Она сидела, глядя в газету, на фотографию Макса, и ее глаза наполнились слезами.
