Твердое ребро бурой ладони угодило ему точно в висок в молниеносном ударе дзюдо… и бурые кости-пальцы рассыпались, как слоеное тесто. Левая рука Джо пробила грудь Большого Игрока, будто там ничего и не было, кроме черного атласного пиджака, а правая рука смяла череп в шляпе вдребезги. В следующий миг Джо распластался на полу с одними только черными тряпками и бурыми осколками в руках.
Вмиг он вскочил на ноги и заграбастал высокие стопки Большого Игрока. Он успел сгрести левой ладонью только раз. Золотые, серебряные или черные фишки под руку не подвернулись, так что он набил левый карман штанов пригоршней бледных и дал деру.
И тогда за ним в погоню бросилось все население «Погоста». Блеснули зубы, ножи и кастеты. Его колотили, царапали, пинали, толкали и топтали острыми каблуками. Врезала по макушке золотая духовая труба, за которой черная рожа вращала налитыми кровью глазами. Сверкнула белыми зубами золотая девица-крупье, и он ринулся к ней, но она ускользнула. Кто-то пытался воткнуть зажженную сигару ему в глаз. Лотти, извиваясь и трепыхаясь, как белый удав, чуть не оплела его одновременно руками и ногами. Флосси, скалясь, как дьявольская кошка, плеснула из флакончика с широким горлышком что-то вроде кислоты, промахнувшись мимо его лица. Мистер Боунс палил по нему из серебристого револьвера. Его резали, кромсали, кусали, давили, оглоушивали – дубинками, коленями, кулаками. Ему оттаптывали пальцы ног.
Но почему-то ни один удар не причинял вреда. Все равно что с привидениями драться. В конце концов выяснилось, что у всего населения «Погоста», вместе взятого, силенок не больше, чем у Джо. Он почувствовал, как его поднимает множество рук и вышвыривает через барные двери, и шлепнулся задом на дощатый тротуар. Да и то больно не было. Все равно что бодрящий пендель.
Джо сделал глубокий вдох, ощупал себя всего, размял кости. Вроде бы отделался легким испугом. Он поднялся и оглянулся. «Погост» стоял темным и тихим, как могила, или планета Плутон, или весь остальной Айронмайн. Когда его глаза привыкли к звездному свету и редким проблескам рыщущих космолетов, на месте барных дверей он увидел большую стальную, с навесным замком.
И он поймал себя на том, что жует что-то хрусткое – оно каким-то чудом осталось в правой ладони, несмотря на финальную потасовку. Что-то очень даже вкусное – как хлеб, который Жена выпекала для лучших покупателей. Тут-то мозг наконец и проявил снимок, сделанный в полете над центром игрового стола. Тонкая горизонтальная стена пламени поперек стола, а за тем пламенем – немало удивленные лица Жены, Матушки и Мистера Толстопуза. Тогда Джо и сообразил, что жует осколок черепа Большого Игрока, и вспомнил форму тех трех батонов, что Жена ставила в печь перед его уходом. И понял, что это ее волшебство водило его кругами и помогло хоть немного почувствовать себя мужиком, а потом вернуться домой с обожженными пальцами.
Он сплюнул, что было во рту, а остальное запустил в фасад в виде огромного черепа.
Он запустил руку в левый карман. Почти все бледные фишки смялись в драке, но он нашел одну целую и наконец ощупал ее поверхность. Вытисненный на ней символ оказался крестом. Он поднес фишку к губам и надкусил. Вкус утонченный, но прекрасный. Джо сунул ее в рот целиком и почувствовал, как возвращаются силы. Похлопал по полному левому карману. Ну, хоть провизии хватает.
И тогда он повернулся и направился прямиком домой, но длинной дорогой – вокруг света.
История о дьяволе – одна из самых старых и лучших в мире, потому что это история о смелости, о страхе, преодолеваемым только знанием, которое можно обрести, если окунешься в неведомое с риском для себя – настоящим или только видимым: это открытие, что страшная белая фигура – это всего лишь человек, накрывшийся простыней, или черный, намазавшийся белым пеплом. Такие примитивные племена, как австралийские аборигены, ритуализировали историю о дьяволе в виде обрядов посвящения мальчиков в мужчины, и сейчас она нужна нам, как никогда. Такому современному американцу, как Джо Слэттермилл, главным дьяволом может показаться фигура мамы: давящая/зависимая Жена или Матушка, которая раздувает свои права на него. И сама наука – это борьба с такими чертями, как «Рак Неисцелим», «Секс – Это Разврат», «Каторжный Труд – Вечный Удел Человека», «Люди Не Могут Летать», «Звезды Недоступны», «Человеку Не Дано Знать (или Делать) То, Се, Пятое или Десятое». По крайней мере, так мне казалось, когда я писал «Побросаю-ка я кости».
