Сон, основанный на пятнадцати годах работы. Это был не кошмар, потому что куда лучше жизни.
Но сон соответствовал жизни, и в момент пробуждения, если бы Сэм мог сделать рациональный выбор, если бы инстинкт самосохранения не был таким сильным и укоренившимся, он бы выбрал смерть.
Один раз он почти очнулся, но соскользнул обратно в колодец, где был лишь крохотный кружок света. Были там Энн и мальчик. Они касались его мягкими руками. Он повернул их к кружку жизни, и стало видно их лица, и эти лица несли те же отметины, что и лицо его клиентской частички, – жестокие, больные, злые, измученные болью. Их руки все еще касались его, и он в отвращении вырывался. С ужасной болью, хрустом и жжением его вырвало мерзостью изнутри.
Он проснулся.
Реальна была только одна пара рук.
У кровати стоял Рэнди. Руки мальчика легко лежали поперек груди Сэма, неподвижные. В лице что-то проглядывало – осознание, чувство. Сэм не понимал всего, но разглядел удовлетворение, ощущение успеха и, пожалуй, даже любовь. Потом выражение угасло. Мальчик зевнул и снял руки. Ушел, и скоро Сэм слышал шуршание шелкового одеяла в его спальне.
Вернулась судорога пустой боли. Сэм обессиленно поднялся и добрался до кухни, принял еще таблетку и посидел на диване, пока она не подействовала. Проходя обратно мимо детской спальни, он заглянул. Рэнди лежал в кровати, вытянувшись по струнке. Его лоб блестел от испарины. Глаза распахнуты – наблюдали и ждали.
– Я юный, – повторил ребенок жалобно, в пустоту.
– Да, – тихо сказал Сэм. – Такой юный.
– Там была головная штука, – медленно произнес Рэндалл, подыскивая слова. – Делала собачке больно. – Он положил свой маленький пальчик на запястье Сэма. – Рыбки всегда хотели есть. Я им дал. – Он покачал головой. – Вижу слова. Не могу их сказать. – В голосе зазвучала уверенность. – Теперь я буду расти быстрее. – Он перенес руки от запястья Сэма ближе к его животу. – Теперь все ушло. Изо всех мест, – сказал он, и снова у него промелькнуло то выражение из спальни Сэма.
Сэм смотрел и ничего не понимал.
За ним наблюдали холодные, потерянные глаза, и от следующих слов у Сэма застыла кровь в жилах. Голос мальчика раздался с силой и напором, каких Сэм еще никогда не слышал:
– Вижу штуки по телику, читаю в книжках и газетах, столько плохих штук, столько ненависти, как те, кто ненавидит меня. – Он дотронулся до своей головы: – Здесь еще столько всего не готово. – Веки опустились, и в уголках глаз появились маленькие слезы. – Не жалею. Я стану старше, – сказал Рэндалл с жестоким, нечеловеческим обещанием.
Был и Другой, родившийся в яслях и погибший на кресте. Его укрывали только какое-то время, и возмужание пришло само собой.
Но Новый, рожденный для наших времен, увидит всепоглощающую ненависть человека ко всем людям, столь всепоглощающую, что ненависть распространяется даже на него самого. Увидит в Алабаме и во Вьетнаме, и даже вокруг себя. Увидит по телевизору и прочитает в газетах – и тогда вырастет без укрытия в этом мире массовой и истерической информации.
Потом он спланирует. Потом решится.
Этот возмужает и созреет во гневе.
На время выхода этого рассказа я уже перевалю за сорок – само по себе опасное время. Пожалуй, этот рассказ я хотел написать уже очень давно, но написание, а в особенности завершение и редактура, которые и превращают историю в рассказ, произвели на меня удручающее впечатление. Я не мог избавиться от ощущения, что в каком-то смысле насмехаюсь над Богом. Был момент, когда я всерьез подумывал отозвать рассказ, но теперь рад, что не решился. «Владыка Рэнди, мой сын» – по-своему глубоко религиозное произведение, сочетающее лучшее во мне и то, что я считаю худшим в мире, но, с другой стороны, мир у нас всегда был плохим, зато интересным. По профессии я юрист и признаю, что эпизод сна чрезвычайно личный.
Если писатель и бывает доволен своим текстом, кроме как «следующим», еще не написанным, тогда я доволен этим.
Когда пришло время писать предисловие для рассказа Пола Андерсона, я обнаружил – с нарастающей паникой, – что по какому-то недосмотру не попросил у Пола биографические данные. Всех остальных писателей попросил, они прислали и пару слов о себе, и послесловие. Послесловие к «Утопии» у меня было, но об Андерсоне – ничего. На миг я задумался, почему пропустили только Пола и больше никого. И тут все стало ясно. Я и без тисков и «испанского сапога» сознаюсь, что у меня слабость к его творчеству. Нетрудно мне сознаться и в том, что я прочитал практически все, что он писал в области спекулятивной литературы за последние шестнадцать лет. Вот чувство близости и породило у вашего покорного редактора подсознательное ощущение, будто предисловие можно написать безо всяких фактов. Приятней верить в это, чем в альтернативу, что я беспамятный имбецил. Все-таки человеку приходится держаться за краеугольные камни личной религии.
