Органы чувств отключились, но мозговые центры, принимавшие сенсорные данные, все еще работали. На эти-то церебральные центры и подействовал могучий заряд разношерстных галлюциногенов. Он видел фантомные цвета, очертания, нечто без названия или формы. Слышал древние симфонии, призрачное эхо, безумное завывание. В мозгу клубился миллион невозможных запахов. Его разрывала тысяча ложных болей и давлений, словно ему ампутировали все тело. Сенсорные центры мозга стали мощным радиоприемником, настроенным на пустую частоту – забитую бессмысленными зрительными, слуховыми, обонятельными и осязательными помехами.
Наркотики отключили чувства. Бензедрин держал в сознании. А сорок лет жизни Гаррисоном Винтергрином сохраняли хладнокровие и рациональность.
Какое-то неопределенное время он принимал удары, на ощупь знакомился с этим странным новым не-окружением. Потом постепенно, поначалу робко, но набирая уверенность, взял ее под контроль. Разум выстраивал неверные, но полезные аналогии для действий, которые не были действиями, для состояний, которые не были состояниями, для сенсорных данных, которые не были похожи ни на одни сенсорные данные, что когда-либо получал человеческий мозг. Аналогии, выстроенные в просчитанном безумии подсознательного ради грубой задачи – сделать непостижимое осязаемым, – помогали существовать в этом не-окружении так, будто это правда окружение; переводили мысленные явления в аналоги действий.
Он потянулся мысленной рукой и настроил фигуральное радио внутрь себя, сменяя пустую волну внешней вселенной на еще не знакомую волну собственного тела – внутренней вселенной, где для его разума находился единственный выход из хаоса.
Он настраивал, возился, боролся, чувствовал, как его разум понемногу продавливает поверхность толщиной всего в атом. Он бился с ней – воображаемой прозрачной мембраной между разумом и внутренней вселенной, мембраной, что растягивалась, поддавалась, истончалась… и наконец прорвалась. Его мысленное тело, словно Алиса в Зазеркалье, ступило в прореху и встало на той стороне.
Гаррисон Винтергрин был в собственном теле.
И это был мир чудес и мерзости, величественного и смехотворного. Точка зрения Винтергрина, которую его разум приравнивал к телу внутри настоящего тела, оказалась среди целой огромной паутины пульсирующих артерий, словно в какой-то системе чудовищных шоссе. Аналогия выкристаллизовалась. Паутина стала шоссе, и Винтергрин по нему ехал. Раздутые мешки что-то сбрасывали в оживленный трафик: гормоны, отходы, питательные вещества. Мимо проносились белые кровяные тельца, как безумные такси. Эритроциты катили спокойно, как апатичные бюргеры. Движение становилось оживленней и медленней, будто на шоссе через город в час пик. Винтергин все ехал и искал, искал.
Повернул налево через три полосы и направился прямиком к лимфоузлу. И тут увидел – гора белых клеток, словно авария сразу двенадцати машин, а навстречу ему мчался ухмыляющийся мотоциклист.
Черный мотоцикл. Черная кожаная одежда. Черное – непроницаемо черное – лицо байкера, не считая двух горящих красных глаз. И сияющими алыми гвоздями впереди и сзади на черной косухе надпись: «Ангелы карциномы».
С бешеным криком Винтергрин понесся на мысленной машине по гипотетическому шоссе прямо навстречу воображаемому мотоциклисту – раковой клетке.
Хрясь! Бац! Хлоп! Машина размазала мотоцикл, и байкер взорвался облаком мелкой черной пыли.
Винтергрин носился взад-вперед по шоссе кровеносной системы, гонял по артериям, летел по венам, пробирался через узкие капилляры в поисках мотоциклистов в черном, Ангелов карциномы, измельчая их в пыль под колесами…
И очутился в темном сыром лесу своих легких, где скакал на мысленном белоснежном коне с воображаемым копьем чистого света в руках. Из кривых наростов больших альвеолярных деревьев повыползали зверские черные драконы с кроваво-красными очами и змеиными красными языками. Святой Винтергрин пришпорил коня, опустил копье и пронзал чудище за шипящим чудищем, пока наконец не освободил священную легочную чащу от драконов…
Он летел в какой-то сырой пещере, над ним – расплывчатые очертания огромных органов, внизу – бесконечное пространство блестящей и скользкой брюшинной равнины.
Из-за большого бьющегося сердца с ревом показалась эскадрилья черных истребителей с алой буквой «Р» на крыльях и фюзеляже.
Винтергрин поддал газу и помчался в битву, пролетел над врагами, поливая их огнем своих пулеметов, и сначала по одному, а потом целыми пачками они сыпались горящими обломками на брюшинную полость…
В тысяче обличий и форм на него нападали черные и красные твари. Черный – цвет забвения; красный – цвет крови. Драконы, байкеры, самолеты, гады морские, солдаты, танки и тигры в кровеносных сосудах, легких, печени, грудной полости и мочевом пузыре – все сплошь Ангелы карциномы.
И Винтергрин бился с ними в мысленных сражениях в равном числе инкарнаций: водитель, рыцарь, пилот, водолаз, солдат, махут – всегда с угрюмой и жестокой радостью усеивая поля боя своего тела черной пылью павших Ангелов карциномы.
