Шувегеш держал речь. Когда-то в кино он видел, как немецкий офицер допрашивал пленных, и теперь подражал ему. Рядом с ним стоял бывший сотрудник органов госбезопасности Карой Хорват. В пятьдесят третьем году лейтенант Хорват был осужден за растрату. Год назад он вышел из тюрьмы и совсем опустился. Жене надоели непрерывные попойки и буйства, и она ушла от него. Хорват пользовался большим авторитетом у мятежников, так как уже успел расстрелять трех секретарей партийных комитетов и одного работника госбезопасности. Фараго назначил его командиром первой оперативной группы, руководствуясь главным образом тем, что Хорват знал адреса многих офицеров госбезопасности. Со своей группой ему удалось арестовать десять человек. Их жестоко избили, а затем отправили в тюрьму на улице Мако.
— Слушайте, вы, людишки, — обратился Шувегеш к арестованным. Судя по его самодовольному виду, ему очень нравилось это обращение. — Кончилось ваше время. Под ноготь вас всех до последнего… Понятно?
Арестованные молчали. Шувегеш пьяно захохотал.
— Не слышу, — он поднес ладонь к уху. — Или вы ничего не сказали?.. Ага, не соизволите разговаривать? Может быть, презираете Шувегеша?! А? — И он стал их бить резиновой дубинкой. Один вскрикнул — удар пришелся по рассеченной щеке. Пошла кровь.
— Посмотрите на меня, — развязно начал Хорват, — я тоже был авошем. Зря вы упрямитесь! Меня не проведешь! Я знаю вас как облупленных. У вас нет другого выхода. Единственное, что вас может спасти, — это клятва. Каждый должен дать клятву, что будет бороться за свободу, и указать адреса не менее десяти секретарей партийных комитетов или авошей. Даю вам одну минуту на размышление… Одобряешь, Шувегеш?
Грабитель дико таращил глаза, еле держась на ногах. Трудно было поверить, что этот кровожадный зверь в человеческом образе был когда-то обычным крестьянским парнем.
— Верно, Карчика, — прохрипел он, — ты верно говоришь… — Шатаясь, он встал. — Ну, хватит думать! Эй ты, одноглазый! Подойди-ка сюда…
Никич повернулся. Двадцатилетнему солдату мучители недавно выбили глаз, и на его месте зияла рваная рана, кровавый кусок мяса. Он испытывал невыносимую боль. Вся его солдатская одежда окровавлена. Превозмогая боль и слабость, он вышел на середину комнаты. Стиснув зубы, остановился… Хорват уставился на него. Шувегеш оперся на стул, держа в другой руке автомат.
— Ну, давай, — торопил Хорват Никича, — давай присягай!
— Я уже присягал, — тихо, но твердо ответил юноша.
— Когда?
— Год назад.
— Это была коммунистическая присяга!
— Никакой присяги, кроме военной, не дам…
— Черт возьми!.. Упрямишься? А?.. Это ты хотел спрятать убийцу-авоша? Сознавайся!
Никич молчал.
— Ты коммунист?
— Да, коммунист, — тихо ответил юноша, и сердце его сжалось в предчувствии чего-то страшного.
— Значит, не скажешь?
Юноша молчал. «Ничего не скажу! — решил он. — Не предам своих друзей! Теперь мне уже все равно… Лучше бы я погиб в бою… сразу…»
Хорват крикнул, обернувшись к дверям:
— Взять его!
Вошли двое вооруженных, схватили Никича и вывели…
Через несколько минут обычную послеобеденную тишину разорвала автоматная очередь…
— Как тебя звать? — обратился Хорват к следующей жертве.
— Дьюла Бодош. — Молоденький блондин испуганно посмотрел на Хорвата.
— Присягай!
— Чему присягать? — с ужасом спросил юноша.
— Тому, что до последней капли крови будешь сражаться против русских войск… против большевистского господства…
— Нет, делайте, что хотите, но этому я не могу присягнуть… — и юноша решительно потряс головой.
— Ты был агентом органов госбезопасности в университете! Верно?
— Нет, вы ошибаетесь, я был секретарем первичной партийной организации. Никаких связей с госбезопасностью не имел.
— Врешь, у меня есть донос! — Хорват порылся в кармане.
— Ложь! До двадцать шестого я тоже сражался на улице Сена! — сказал молодой человек.
— Да? И почему же переметнулся?
— Потому что это не то, чего мы хотели…
— Вот как? Что же это, по-твоему?
Юноша умолк.
— Отвечай! — рявкнул Хорват.
— Это? Что это такое? — повторил вопрос молодой человек. — Мне кажется, это не революция… Во всяком случае…
Он не договорил — Хорват наотмашь ударил его по лицу.
— Ты хочешь сказать, — зарычал он, — что я контрреволюционер? А?
Бодош не отвечал. Из носа хлынула кровь. Стекая по белой рубашке, по коричневым брюкам, она капельками падала на пол. Глаза Бодоша налились слезами смертельной обиды. «Теперь уж ни за что… ни за что…» — стучало у него в голове.
Есть люди, которые от насилия делаются тверже, их сердца яростно восстают против покорности и закаляются в страданиях… Из таких людей выходят настоящие революционеры. Заглянув в историю, нетрудно убедиться, что именно они становились бунтарями, бесстрашно боролись за лучшую долю голодных и обездоленных, ими гордился народ. И Бодоша этот удар сделал стойким революционером.
— Теперь уж ни за что! — закричал он. — Ни за что! Да, вы бандиты!
Дьюлу Бодоша тоже утащили. Долго еще слышались во дворе его крики.
