С двумя другими Хорват договорился быстро. Они покорно повторили текст присяги и назвали известные им имена. На их бледных лицах выступил липкий пот. Один из них только несколько недель как женился, другой — отец двух детей. «Что будет с Луйзой, если меня казнят? — думал молодой. — Она, наверное, выйдет замуж, скоро забудет меня. Нет, Луйза не должна принадлежать другому, она моя… Да и адреса я назвал неточные. Не найдут моих знакомых, а может, и не станут искать… Да и что это за присяга? Пустяки! Если я присягну, разве это повредит партии? Ерунда… Да ведь и партии больше нет… Я должен выжить, во что бы то ни стало выжить, меня ждет Луйза. Сейчас самое важное — мое счастье, моя жизнь… Жить, жить… Все равно борьба закончилась… Оставшись в живых, я еще смогу бороться. А кто умер, уже не борется».
Человек постарше думал о своих детях — двухлетнем Пишти и шестилетней Илонке — и о больной жене. «Я должен жить. Что станется с моими детьми? Если бы у меня не было семьи, тогда другое дело. Но я отвечаю за своих детей. Кто будет содержать Пишти и Илонку, если я погибну? Моя несчастная жена? Но ведь она даже не может работать… До сих пор я был честным человеком. Разве я грешу против совести? Ведь о каждом известно, кто он и что собой представляет. Разве можно скрыть, что когда-то ты был коммунистом? Есть тысячи и тысячи разных источников, все равно найдут, кого надо… Значит, я не предатель… В худшем случае их арестуют дня на два раньше, только и всего… Черт меня угораздил стать начальником отдела кадров! Только из-за этого и попал в беду. На работников отделов кадров особенно злятся, а ведь я никогда и на кого не писал плохой характеристики, я всегда писал только правду».
Ласло вошел в зал как раз в тот момент, когда Хорват допрашивал Вамоша. Он надеялся застать здесь, в школе, Фараго: его отряд действовал в этом районе.
Со вчерашнего утра юноша был не в духе. Его не оставляли воспоминания о той ночи. С новой силой ощущал он жаркие объятия девушки, чувствовал на своих губах ее горячие поцелуи. И мучительная ревность терзала его. Особенно тяжело стало ему с тех пор, как он узнал, что Имре Надь объявил нейтралитет и разрешил деятельность многих партий. «Пропадет Эржи, погибнет… — повторял он про себя. — Если не встанет на правильный путь, мы никогда не будем вместе, потому что ее схватят и бросят в тюрьму. Эржи сошла с ума! Зачем она продолжает борьбу? Почему? Почему?.. Конечно, есть перегибы, никто не отрицает. Встречается и самосуд… Но какая революция обходилась без этого? Почему она называет ее контрреволюцией? Премьер-министр — коммунист, один из статс-секретарей — коммунист, члены Военного совета — коммунисты. Писатели поддерживают революцию. Союз писателей, ученые, артисты — все, ну ровным счетом все… Только Эржебет Брукнер хочет остановить этот стремительный поток, который все сносит со своего пути, Нет, я уверен, не события на площади Республики подействовали на Эржи — просто ей вскружил голову Бела Ваш. Я знаю, в такое время люди на все смотрят легко. «Война все спишет». Мораль, порядочность — это каждый трактует, как ему выгодно… За последние дни я очень много увидел, немало пережил. Я видел, как дешево продается любовь… Разве я сам за какие-нибудь пять минут не вскружил голову Аннушке, этой хорошенькой медсестре? А ведь у нее есть жених, какой-то провинциальный врач. И я не считаю Аннушку непорядочной. Время такое. Совместная жизнь, обстоятельства, постоянные волнения. Она даже не думала об этом. Все случилось как-то само собой. Почему Эржи должна быть лучше? И все равно она нравственная, хорошая девушка. Они вместе провели неделю с Белой Вашем, и тот, очевидно, добился своего… А она согласилась потому, что у нее было на кого все свалить потом… Я уверен, Эржи любит меня. Если бы она не пошла к авошам, ничего бы не случилось… И этим я обязан авошам! Они получают по заслугам… Правда, нехорошо иногда получается, уж очень зверски расправляются с ними. Но разве прикажешь толпе? Нет такой силы, которая могла бы обуздать разбушевавшуюся стихию».
Вчера утром, уйдя от Эржи, Ласло вернулся в больницу. Он надеялся найти там Фараго, но тот куда-то ушел. Все утро Ласло провалялся в постели и думал. Им овладела какая-то необъяснимая тоска об отце. Может быть, взбудоражил разговор с земляком, а может быть, свойственное каждому тщеславие гнало его в родные места: вот, мол, кем я стал, полюбуйтесь! Ласло присвоили звание старшего лейтенанта национальной гвардии. В кармане у него удостоверение, подписанное самим главнокомандующим Белой Кираем. «Чин старшего лейтенанта — это не шутка! Особенно в провинции, в Тисамартоне… Перед теми людьми, которые на основании ложных обвинений исключили моего отца из партии и посадили его в тюрьму, я могу стоять с гордо поднятой головой. Могу смело смотреть им в глаза, могу бросить им в лицо: «Смотрите, я отличился в борьбе за свободу, стал старшим лейтенантом! Видите, я настоящий патриот…» Мысли его путались.
