Я стоял как идиот со своими розами, а изо рта шел пар. Нижний зал для прибывающих в аэропорту не отапливался. Периодически пол и все вокруг начинало легонько подрагивать. Значит, в небо срывался очередной самолет…
Элены не было.
Вышли все. И была короткая пауза, когда я стоял в полнейшем одиночестве, начиная понимать, что получилось классическое неудачное свидание. Розы в моих руках выглядели свежими, словно их только сорвали, но они были мертвы.
Элены не было.
Я панически огляделся. Самолет не разбился. Вот же, они все вышли… Что же произошло? Наверное, у нее что-то случилось в Цюрихе или же она банально опоздала на свой рейс…
Снова начали приходить люди, и я оказался зажат в очередной толпе, только уже других встречающих.
Табло над головой зажглось снова. Прибыл самолет из Стамбула.
А Элены не было.
Не чувствуя пальцев, я вытащил телефон и стал искать ее номер. Несколько раз я нажимал не туда, потому что было холодно и я, в принципе, плохо себя контролировал.
В ухо полились отстраненные гудки, измеряющие расстояние между мной и Цюрихом.
«Возьми трубку. Пожалуйста. Пожалуйста».
Прошло минуты две, и вдруг она ответила. Я почувствовал, как что-то во мне оттаивает, а узел в животе расходится.
— Элена… ты где?!
— Алло… алло… А, Сергей? Твои слова доходят с небольшим опозданием. Связь плохая. Я в Цюрихе.
Она звучала спокойно и удивленно. До меня донесся еще какой-то шум. Это были искаженные людские голоса, окружающие ее.
— Я думал, ты прилетаешь сегодня… — растерянно сказал я, — ты же говорила, в десять.
Повисла пауза. Наконец она протянула:
— А, да, припоминаю.
— Так ты там?
— Да… я решила остаться. Кто летит на Новый год? Мой друг Дитрих позвал меня к себе. Мы тут вообще со всеми художниками с выставки.
— Вот как.
— Сергей, это хорошо, что ты позвонил. Я желаю тебе счастливо отпраздновать. И все мечты сбудутся, знай!
— Спасибо. И тебя с наступающим! Я хочу, чтобы ты была счастлива.
— Ах, спасибо, — рассмеялась она, — увидимся в новом году! Пока!
И она отключилась. Розы поникли: может, не выдержали стужи. Отличный финал.
Я выкинул букет в ближайшую мусорную урну и сел в такси.
Похоже, ей там было весело.
После моего бесславного похода в аэропорт я прямиком поехал к Дэну, потому что не знал, куда мне еще себя деть. На меня снова накатила волна глубокого внутреннего одиночества. Я больше не хотел его испытывать ни при каких обстоятельствах. Одиночество может показаться комфортным, но позже начинаешь ощущать лишь страх оттого, что оно оказалось вернее всех людей на этом свете. В его основе — инерция, которая в случае очередного неудачного маневра вписаться в мир людей тут же возвращает тебя на прежние координаты.
Мне нужны были люди. И я почувствовал облегчение, когда переступил порог его дома. У Дэна было тепло, пахло жареным и даже стояла елка.
— Они заставили меня ее наряжать! — возмущенно прошипел он, когда родители оставили нас наедине. — Сколько, думаешь, мне лет?!
— Семнадцать, — машинально ответил я, разглядывая гирлянды и стеклянные игрушки в блестках.
Он внес свою лепту тем, что вырезал из журнала головы своих любимых спортсменов и нашпилил их на ветки.
— Я должен быть с корешами из секции по тай-бо, — сердито вещал он, — мы планировали вечеринку века! Вместо этого я крошу с предками салаты, слушаю концерты для людей за пятьдесят и наряжаю, блин, хренову елку!
— Ну, не тебя одного обломали.
И я рассказал, как проторчал в аэропорту час с лишним, а она, оказывается, решила остаться в Цюрихе.
— Она сказала, что вернется сегодня! И что мы, возможно, встретим Новый год вместе! Почему нельзя было предупредить?! Она же всегда все помнит! Может, у нее там кто-то есть?
Дэн сочувствующе посмотрел на меня исподлобья и сказал:
— А ты не думал, что она не забыла? Может… она просто не хотела тебя посылать прямым текстом.
— Она не могла так поступить!
— Ты же ее не знаешь.
— Я знаю ее!
— Да она о себе никогда ничего не рассказывает! Чувак, забей ты на нее. Есть бабы, которые не по зубам. И чем раньше ты это усвоишь, тем лучше. Иначе потом будет невесело.
Я лишь вздохнул и закрыл тему. Мы уныло ковырялись в тарелках, потом ушли к нему в комнату и до самой полуночи играли в видеоигры. Его родители были разочарованы моей псевдоинтеллигентностью, о которой им прожужжал уши Дэн, но выгонять, разумеется, не стали. Мы лежали на кроватях, каждый лелея в груди свою обиду.
Но нам не спалось, мы еще долго трепались и в итоге вдруг странно повеселели. В темноте все разговоры становятся интереснее. Я рассказал, что прошлый Новый год был, по сути, страшным: я встретил его на дамбе, в одиночестве, разговаривая сам с собой.
— Так что… в этот раз все намного лучше, — подытожил я.
— Знаешь, что о тебе в школе говорят?
— Знаю.
— Что ты псих, маньяк и режешь себе вены.
— Вены я никогда не резал.
— Можешь с ними поспорить. Я раньше издали наблюдал за тобой и думал, что ты — сатанист и извращенец.
