Следователь (
Понырев: Гражданин следователь… простите, Семен Григорьевич, позвольте вопрос?
Следователь: Валяйте…
Понырев (
Следователь: Это смотря какой человек, Иван Николаевич. У нас есть данные, что вокруг Булгакова затевается грязная интрига. Настойчивое желание Булгакова выехать из страны вызвано не столько стремлением отстоять свои авторские права, сколько какими-то иными причинами. Наш долг как защитников социалистического отечества распутать этот клубок. Что вы можете сказать по этому поводу?
Понырев: Я уже объяснял, что такого рода интимными подробностями Михаил Афанасьевич со мной не делится. Правда, краем уха я слыхал, что Булгаков активно интересовался условиями жизни в Париже, куда перебрался его брат Николай… На мой взгляд, об этом следует расспросить Илью Марковича Василевского Не-Букву и Аркадия Бухова.
Следователь: Что вы можете сказать о них?
Понырев: Что я могу сказать, если даже не знаком с ними. Разве что однажды Булгаков обмолвился, «послушаешь Бухова и Василевского, так жить не хочется…»[47] Даже бабушкой поклялся…
«…я поджидал его возле МХАТа. Когда Михаил Афанасьевич вышел из служебного входа, двинулся навстречу.
Поздоровался.
Булгаков удивился, приподнял шляпу.
– Здравствуй, Ваня, здравствуй, дорогой!.. Сколько лет, сколько зим. Далеко собрался?
Я пристально, как умеют только бывшие поэты или желающие опохмелиться артисты, глянул на него и ответил:
– Решил выпить пивка.
Булгаков задумался, затем встрепенулся.
– Так-так-так! Клянусь бабушкой, неплохая мысль…
Что запомнилось – одет был Михаил Афанасьевич броско, не по-нашему. Костюм, на шее галстук-бабочка, цветной жилет, ботинки на пуговицах, с прюнелевым верхом, и даже, что вконец убило меня, в глаз был вставлен монокль.
Я, помню, окончательно загрустил. На восьмом году победившей пролетарской революции появляться в пивной в таком наряде было небезопасно. Если не побьют, то в милицию доставят обязательно.
Булгаков, по-видимому, уловил ход моих рассуждений.
– Будьте покойны, обязательно побьют. Потом свяжут и, как британских империалистов, будут водить по улицам. Пусть все посмотрят, как они выглядят. Как вы, уважаемый Иван Николаевич, относитесь к британским империалистам?
– Отрицательно. Впрочем, можно воспользоваться скверным вариантом.
– Отличная идея. Знаете что, уважаемый Ванюша, давайте-ка мы отправимся на Патриаршие пруды.
– Идти далеко.
– А мы поговорим по дороге. Патриаршие пруды – самое удобное место в Москве. Там все начнется и там все закончится.
– Любите вы говорить загадками, Михаил Афанасьевич. Ладно, двинули на Патриаршие».
«…мы шагали по Тверской, я помалкивал. Только когда свернули к дому Герцена, я попытался заговорить о странной беседе со следователем, состоявшейся на Лубянке, однако Булгаков решительно возразил:
– Только не здесь, Ванюша. Только не здесь… Подожди до Патриарших.
Добравшись до большого пруда, Михаил Афанасьевич принялся тщательно выбирать скамейку и, только устроившись подальше от старушек и женщин с детьми, поинтересовался:
– Ничего не замечаешь?
– Нет, а что?
– Например, трамвайные пути.
– Так их здесь нет!
– Нет – так будут. И скамеечка удобно расположена – калитка рядом. Р-раз – и под трамвай.
Я не ответил и, набычившись, некоторое время сидел молча. Потом признался:
– Меня в НКВД вызывали.
– Однако, – удивился Булгаков. – Что же вы натворили?
– Это не я натворил, это вы натворили!
– Что же я натворил?
– Собрались драпать за границу?!
– Я?! Да, а что?
– Ничего. Только этот Гендин – тот, который беседовал с вами насчет дневника, – места себе не находит.
– Угрожает?
– Не очень. Скорее беспокоится…
– О чем? Не уезжать?..
– Нет. Насчет вас ни слова. Он советует мне записывать все, о чем мы беседуем. Например, о природе зла.
– Ну и замечательно! Пишите все, как есть.
– И про несуществующий трамвай на Патриарших?
– Конечно. Гендину будет интересно знать, насколько вы правдивы с партией.
– Михаил Афанасьевич, кончай ерничать. Я напросился на встречу не для того, чтобы индульгенции получать, а совсем наоборот. Предупредить о моем вызове и рассказать, о чем меня расспрашивали. Вы вообще можете молчать, и если меня еще раз вызовут, так и скажу – молчал и все тут!
