Замятин, член ВКП(б), пусть даже и бывший, просится за границу. Максим Горький решил подлечить нервы на Капри. Эйзенштейн не возвращается[60].
Как наши друзья на Западе смогут объяснить зарубежному рабочему классу эту тенденцию?
Если подключить к этой проблеме политически вредную активность Демьяна Бедного и иже с ним из «Безбожника», их сверхнаглые перехлесты в антирелигиозной пропаганде, положение может обостриться до предела.
– Еще хуже, если мы позволим Булгакову уехать. Враждебно настроенная эмиграция, до сих пор не замечавшая или обливавшая Булгакова помоями, сразу поднимет его на щит. Они это умеют.
Если здесь у творческого работника нет куска хлеба и он не знает, что будет ест завтра, а там ему будут предлагат булки с маслом, я не уверен, что товарищ Булгаков устоит.
Это важная политическая задача, товарищ Ягода, и вам ее надо решить. Здесь нельзя рубить с плеча. Партия требует от чекистов проявить выдумку. Нельзя допустить, чтобы товарищ Булгаков решил, будто мы его не пускаем. Он сам должен принять решение, только надо ему в этом помочь.
Это требует от вас партия».
«Ягода: Что ты, товарищ Гендин, суешь мне этого Олешу, Катаева, какого-то Понырева. Мне плевать, в курсе этот Понырев или не в курсе. Слыхал, наверное, наверху опять разрешили к постановке «Турбиных». Если этот недобитый белогвардеец Булгаков деранет за границу, скандал будет грандиозный. Этому щелкоперу, понимаешь, оказали такое доверие, а он, как поганый пес, все на сторону глядит! Сам знаешь, Гендин, что бывает с теми, кто срывает выполнения указаний партии. Тебе все понятно?
Гендин: Так точно.
Ягода: Вот и хорошо. Иди, работай… Проявляй выдумку».
Ответ, какую именно выдумку проявил С. Г. Гендин, я обнаружил в папке, обозначенной «М и М».
«Первому Зам. Председателя ОГПУ тов. Ягоде Г. Г.
5 июня 1932 года…»
Раппорт
В ходе операции «Булгаков» мною была проведена конспиративная встреча с Е. С. Ш.
Встреча состоялась в Александровском саду без предварительного извещения. Как бы случайно… Беседа носила установочный характер. Е. С. была поставлена в известность насчет угрозы, ожидающей объект в Париже.
В результате беседы Е. С. окончательный ответ не дала, однако само отсутствие отказа свидетельствует о том, что указанное лицо приняла к сведению изложенные факты.
Уполн. 5 отд. секр. отдела ОГПУ Гендин С. Г.
К этому листочку были подколоты тезисы развернутого отчета об этой встрече. Сбоку приписка наискосок –
«…разговор сначала не клеился. Е. С. решила, что я подсел к ней, чтобы завязать знакомство. Я попытался объяснить, что мой интерес имеет исключительно служебный характер. Я попросил ее помочь компетентным органам в одном деликатном деле, касающемся лично ее и опекаемого нами гражданина.
На это предложение Е. С. заявила: «…это что, новая форма сводничества?» Поинтересовалась моей должностью и отметила, что приставать к порядочным женщинам на улице недостойно не то что работнику компетентных органов, но даже конюху. Затем добавила: «…если вы намереваетесь меня арестовать, будьте любезны, сделать это в более пристойном и более официальном порядке».
После этих слов она встала и направилась к выходу из сквера.
Тогда ей вслед я зачитал на память начало неопубликованной рукописи, которую объект три года назад послал на Кавказ, где она отдыхала.
«
Е. С. поколебавшись вернулась. Присела на скамейку и потребовала показать удостоверение. Предъявив его, я объяснил, что просьба, с которой мне пришлось обратиться, настолько щекотливого свойства, что я просто вынужден – именно из соображений деликатности – поговорить с ней приватно.
Как бы между прочим…
Лицо у гражданки Ш. было каменное. Насчет «щекотливости» она не без неприязни заметила, что ей с трудом верится, будто такое препятствие может служить помехой для вызова ее на Лубянку, но в любом случае она признательна, что этот разговор – даже если это вербовочный разговор! – будет проведен именно здесь, на свежем воздухе, в городском саду.
