«…
Долго, одетый, я сидел за столом, соображал что к чему.
Заиграла память…
Судя по источникам, Михаил Афанасьевич и Елена Сергеевна познакомились в гостях у какого-то художника в феврале двадцать девятого года.
Тогда еще случился маленький казус – у Елены Сергеевны развязались шнурки на рукаве, и она попросила известного драматурга завязать их. Булгаков потом уверял, что это было колдовство и она привязала его на всю жизнь. Впоследствии Е. С. уверяла, что на самом деле ему больше всего нравилось, как она смотрела ему в рот и, вроде чеховского дьякона в «Дуэли», ждала, что он еще скажет смешного. В присутствии такого благодарного зрителя, Булгаков развернулся во всю мощь и начал выдавать такое, что все просто стонали от смеха».
В это готов поверить – Булгаков умел «импонировать»…
Потом были редкие встречи, и в конце 1930 года, когда им до смерти надоело прятаться, встречаться урывками, они решили встретить Новый год вместе. В каком-нибудь подмосковном доме отдыха. Это была удачная конспиративная идея…
…В заплаканном окне, на фоне нудного сентябрьского дождя, второй день изводившего горожан, мне померещилась благодатная, морозная зима, какое-то беленое здание в сосновом бору, просторный номер на втором этаже. В сумеречное окно заглядывали верхушки молоденьких заснеженных елей. В номере массивный стол, кровать, в углу у окна фикус. Напротив кровати диван, накрытый белым чехлом…
На диване двое. Сидят обнявшись.
Мужчина рассказывал. Я отчетливо слышал…
Со мной такое случается.
Иной раз до меня доносится черт знает что…
«…моя семейная жизнь, Леночка, развалилась окончательно. Люба и слышать не хочет об отъезде за границу. Она говорит, что досыта нахлебалась Парижем. С нее достаточно… И с какой стати она должна менять налаженный московский быт на тамошнюю эмигрантскую нищету и вечную бескормицу. Она убеждала меня, что в Париже я помру с голоду, ведь мои пьесы интересны только до тех пор, пока я сижу в Москве…»
