Достоевский глубок настолько, насколько может быть глубоко разумное существо, именуемое человеком. С человеческой точки зрения, с точки зрения правды,
Неразрешимая загадка! Конфликт! Еще один парадокс!
О каком согласии можно говорить в подобном случае?
А вот о каком!
О божественном!!!
Добро вообще не может карать – на то оно и добро!
Если добро не может карать, пусть покарает зло. По этому поводу Шиллер заметил:
Грешник достоин наказания – и оно должно свершиться, хотя бы рукой дьявола, рукой власти, но это отнюдь не значит, что эта рука есть воплощение добра.
Суд Божий неотвратим, и эта аксиома находит подтверждение в поступках комиссаров, так что не будем взывать к темному прошлому. Господь недаром попустил большевикам. Если старый режим развалился в одночасье, значит, прежняя Россия оказалась с гнильцой. Пришла пора воздаяния за грехи. Пусть комиссары исполнят волю истории. Затем придет их черед.
Господь лишь
Теперь тебе понятно, как именно попускает?
Правильно – карает!!
Руками…»
На этом страница обрывалась.
Я уставился на неровно оторванный край листа как на прочерченный маршрут выживания. Уставился в ожидании чуда – пусть свет во тьме засияет.
Уставился в ожидании ржания котов, блеяния собак.
Уставился в ожидании зова с небес, вспышки Вифлеемской звезды.
Вокруг была тишина, тьма.
Беспросветная, перестроечная…
Издалека явилась смутная догадка – не так прост был Булгаков, чтобы написанием «Батума» пытаться «навести мосты», «вписаться» в нарождавшийся социалистический реализм… Советовать члену партии в тридцать каком-то году ознакомиться с Достоевским, официально объявленным «церковным мракобесом» и «буржуазным реакционером», – это было смелое решение.
Это было обретение ясности.
Мне было далеко до нее…
Но я увидал!
Увидал в окне, увидал в прошедшем времени, в параллельном пространстве…
Увидал наполненный теплым сумраком кабинет в Нащокинском переулке, две тахты. На одной расположился хозяин кабинета, на другой затаилась любимая женщина.
– Ты не спишь? – спросил мужчина.
– Нет.
– Сегодня ко мне приходил Иван. Он пишет научную работу о сущности зла. Подходит к этой проблеме с классовых позиций. Я посоветовал ему для начала рассмотреть этот вопрос в исторической перспективе.
Я затаил дыхание.
«…Человек занят делом, а я порой гляжу на себя и удивляюсь. Посуди сама, в ответ на дьявольскую свистопляску, развернувшуюся вокруг меня, некто из высших сфер милостиво разрешил мне существовать и даже предложил работу во МХАТе, а это что-нибудь да значит. Но когда я написал заявление, чтобы нас на два месяца – всего на два!! – отпустили за границу, меня истомили обещаниями, пожевали и выплюнули».
«…Ты не находишь, что я похож на человека, который лезет по намыленному столбу только для того, чтобы его стаскивали за штаны вниз для потехи почтеннейшей публики. Меня травят так, как никого и никогда не травили: и сверху, и снизу, и с боков. Ведь мне официально не запретили ни одной пьесы, а всегда в театре появляется какой-то человек, который вдруг советует пьесу снять, и ее сразу снимают. А для того, чтобы придать этому характер объективности, натравливают на меня подставных лиц…»
«…Ведь я же не полноправный гражданин… Я поднадзорный, у которого нет только конвойных…»
«…Если бы мне кто-нибудь прямо сказал: Булгаков, не пиши больше ничего, а займись чем-нибудь другим, ну, вспомни свою профессию доктора и лечи, и мы тебя оставим в покое, я был бы только благодарен».
«А может, я дурак, и мне это уже сказали, и я только не понял».
«…но я же сам видал паспорта. Они были готовы. Оставалось только заполнить анкеты. Мы их заполнили… Может, причина в тех двоих, что подсели с другого края стола?
Точно!!
Они подслушивали!!!
А я?
О чем я только не болтал – и о парижском климате, так похожем на наш киевский. О том, что, невзирая на окрики грузчиков, критиков и сапожников, могу уехать из Парижа куда мне захочется. Почему ты не наступила мне на ногу? Почему не заставила прикусить язык?..
Молчание.
– Ты спишь, Леночка?
После паузы.
– Нет…
Вновь пауза, затем голос женщины:
– Эти двое ни в чем не виноваты.
– Как ты можешь знать?
– Знаю. Это из-за меня…
– Что из-за тебя?
– Тебя не пускают за границу. Они предупредили, что тебе опасно появляться в Париже.
– Кто они?
– ОГПУ.
Хозяин кабинета рывком сел на тахте.
– Ты это серьезно?
Женщина зарыдала.
Это длилось долго».
Я боялся шевельнуться, боялся вздохнуть, переменить позу – боялся что всякий, самый неслышимый шум погасит свет в окне.
«…наконец женщина выговорила:
