Так что пришлось заключить с Мальзусом молчаливое соглашение о сотрудничестве: в свою очередь мы должны были не дать прилипнуть к нему клейму труса и, напротив, способствовать восстановлению его чувства собственного достоинства.
Вот так протекли зима и весна. Все было чудесно и изумительно.
Я мог пропустить весь этот период, но не могу удержаться, чтобы не остановиться на… на, по крайней мере, одном моменте.
— Нет, — сказал я партнеру и другу моей невесты. — Медовый месяц мы проведем без тебя.
Он прижал уши и возмущенно сказал:
— Фрр-мяу!
— Ты же прекрасно проведешь весь месяц в этой квартире. Управляющий обещал кормить тебя каждый вечер. В то время, когда он ставит молоко для домового. И не забывай, что если приходит домовой, ты не должен за ним охотиться. Ты делал это уже три раза подряд, когда мы с Джинни уходили обедать. После последнего случая добрый народец превратил наш мартини в сладкую воду.
Свертальф сверкнул желтыми глазами и забил по бокам хвостом. Я вообразил, что такое для кота те, кто, черт возьми, величиной с мышь и спасается бегством, словно мышь… Что ж, они должны рассчитывать, что с ними будут обходиться, словно с мышами.
— Он будет приходить сюда, чтобы стирать пыль и менять твой песок, — напомнил я самым непреклонным голосом. — Ты можешь покидать квартиру, если тебе захочется свежего воздуха. В любую минуту бери метлу и лети в дымовую трубу. Но домовой неприкосновенен — запомни это, хвастун. И если я, вернувшись, узнаю, что ты гонялся за ним, то превращусь в волка, и ты будешь отсиживаться на дереве, понял?
Свертальф дернул хвостом в мою сторону, а затем поставил его вертикально.
В комнату вошла Вирджиния Грейлок, которая несколько часов назад (не могу поверить) стала миссис Матучек. Я увидел ее: высокую, изящную, тонкую, в белом платье, увидел ее прекрасное лицо и облако рыжих волос, падающих на плечи.
Я был так ошеломлен, что воспринял ее голос, как симфонический оркестр.
Ей пришлось повторить:
— Дорогой, ты абсолютно уверен, что мы не можем взять его с собой? Это такое испытание для его нервов!
Я очухался достаточно, чтобы ответить:
— Его нервы сделаны из оружейной стали. Это прекрасно, что он хочет спать с нами в одной постели… Когда мы вернемся, допускаю, что это разумно… но неразумно, если весь мой медовый месяц на моем животе будут находиться пятнадцать фунтов веса черного колдовского кота. Кроме того, что еще хуже, он предпочитает твой живот…
Джинни залилась румянцем:
— Будет непривычно и странно, если я, после стольких лет, останусь без него. Он мой близкий друг. Если он обещал вести себя хорошо…
Свертальф, успевший забраться на стул, терся об ее бедро и мурлыкал. Мне в голову пришла неплохая мысль. И все же я опустил поднятую было ногу.
— Он не способен вести себя хорошо. И он не нужен тебе. Мы же собираемся забыть обо всем на свете, забыть о делах, так ведь? Я не буду штудировать никаких текстов, не стану навещать моих товарищей-оборотней. Мы даже не посетим семейство койотов-оборотней из Акапулько, тех, которые приглашали нас. Ты не собираешься заниматься колдовством и посещать шабаши. Мы с тобой будем вдвоем, и я не хочу, чтобы твоя мохнатая штучка… — я моментально осекся.
Но Джинни не заметила. Она лишь вздохнула и, кивнув, начала гладить спину коту.
— Хорошо, дорогой, — сказала она, и в ней будто щелчком возродилось былое: — Решил напялить семейные кальсоны? Наслаждайся, покуда сможешь.
— Намерен это делать всегда, — похвастался я.
Она вздернула голову:
— Всегда? — Потом поспешно добавила: — Нам пора отправляться. Все упаковано.
— Давай, супруга, — согласился я.
Она показала мне язык.
Я погладил Свертальфа:
— До свиданья, дурачок. Надеюсь, ты не в обиде?
Он легонько куснул мою руку, заявив тем самым обратное.
Джинни крепко обняла его, затем схватила меня за руку и торопливо повлекла к двери.
Дом, в который нам предстояло потом вернуться, находился вблизи Трисмегиста. Наша квартира находилась на третьем этаже. Состоявшаяся утром свадьба была тихой и скромной. Несколько друзей в церкви, потом завтрак у кого-то из них дома. А затем мы сказали им: «До свидания». Нью-Йоркские родственники Джинни и мои — в Голливуде — были богаты. Они скинулись и подарили нам персидский ковер.
Подарок нас несколько потряс, но покажите новобрачных, которым не хотелось бы роскоши.
Ковер лежал на лестничной площадке под лучами солнца, его краски пылали. На заднем краю громоздился багаж. Мы уютно уселись бок о бок на подушках из полимеризированной морской пены. Джинни прошептала слова команды. Ковер двинулся так плавно, что я не заметил, как мы поднялись в небо. Ковер не обладал той скоростью, что спортивная модель помела, но триста драконьих сил вынесли нас из города за считанные минуты.
Под нами развертывались громадные районы Среднего Запада. Здесь и там, словно серебряные ленты, блестели реки. Мы неслись, и порывы ветерка не проникали за защитный экран. Джинни выскользнула из платья. Она была одета только солнцем, и теперь я понял теорию защитного переноса. Отсутствие чего-то имеет столь же реальное значение, как и наличие.
