– Я с вами! – отрубил Тенгиз. – Мы должны быть все вместе в такое время. Не бойся, ночевать у тебя не буду – такси возьму.
– Батоно, может, мне доверишь? – спросил Ружецкий, надевая шапку за створкой шкафа.
– Я чего говорю, Мишико? Все вместе! – Дханинджия пытался отдышаться, но никак не мог. – Чем нас больше, тем лучше. Верно, Севка?
Грачёв понимал – брат не хочет, чтобы Тенгиз ехал с ними. Секунду подумав, Ружецкий хлопнул себя по лбу.
– Ты ребят своих довёз до дома?
– Нет, только в метро посадил. Большие уже, сами доберутся. А что?
– Да тебе тут недавно Нанули звонила! Я ещё подумал – зачем, если ты только что дома был? Она сказала, что Медея заболела, на грипп похоже. Просила тебя побыстрее приехать, а у ребёнка температура высоченная. А я тут замотался и забыл совсем…
– Медико? – Дханинджия оторопел. – Она же утром здорова была!..
– Ты же знаешь, что грипп внезапно начинается. Р-раз – и затрясло! Так что езжай домой – там ты нужнее…
Ружецкий незаметно наступил на ногу Грачёву, который сразу не сообразил, в чём дело, и удивлённо уставился на брата.
– Нанули боится, что «неотложку» вызывать придётся, в больницу ехать…
Михаил мысленно умолял Тенгиза не звонить жене и не перепроверять его слова. Похоже, внушение сработало, и батоно сдался.
– Ладно, Мишико, если так, то я пойду. Нанка ничего не просила по дороге купить? Может, в аптеку надо?
– А что ты сейчас купишь? По крайней мере, Нанули по этому поводу ничего не говорила.
– Ну, до завтра! – Дханинджия заторопился. – Вы уж поосторожнее там, ребята. Если бы не такие дела, я сейчас бы с вами поехал…
– Конечно, конечно, я всё понимаю! Они если и ждут меня, то около дома. И «хвост» проверим, не волнуйся…
– Жестоко, конечно, но что поделаешь? – Ружецкий говорил несколько смущённо, и вроде даже оправдывался. – Пять человек детей у него. Если что случится, век себя казнить буду. А так не за что бы не отвязался – я батоно Тенгиза знаю. Это тебе не Минц.
Ружецкий два раза повернул ключ в замке, вытащил его и подбросил на ладони. И в ту секунду, когда с порога взглянул в тёмный кабинет, сердце его болезненно сжалось.
– Мишка, а вдруг он действительно не понял? Ну, я Сашку имею в виду…
– Ничего, Львович свой интерес всегда понимает. Предрекаю – он далеко пойдёт. И в Лионе, в штаб-квартире Интерпола, заседать станет. А мы тут загнёмся, на мелкашке, никому не ведомые. Или сейчас рядком ляжем на кладбище – помяни моё слово.
– Да не каркай ты – и так тошно! – Грачёв шёл так быстро, что брат еле за ним поспевал. – После такого письма всё может быть. И не обязательно сегодняшним вечером – когда хочешь.
– Может, конечно, – обречённо вздохнул Ружецкий, будто моментально утратив силу и уверенность. – Но я тебя всё равно не брошу – пока живой…
Они спустились с крыльца и вышли на тёмный Литейный. Завернули за угол, на парковку, и Всеволод первый подошёл к своим «Жигулям».
– Кто поведёт? – Он достал из кармана ключи.
– Конечно, я. Ко мне же домой едем! – Михаил открыл дверцу, по-хозяйски уселся за руль, включил двигатель на прогрев.
Всеволод достал щётку, обмахнул стёкла, крышу; но движения его были вялыми. Он смотрел на машину так, словно она ему уже не принадлежала, и потому делал лишь самое необходимое.
– Ладно, давай. «Жигуль» же, считай, наш общий – отцовский.
И про себя подумал, что бандиты не оставили ему времени даже на то, чтобы сходить к нотариусу и завещать машину брату.
Прикинув, что мотор уже прогрелся, Михаил задним ходом вывел «Жигули» на Литейный и рванул к мосту. Проспект почти опустел, из переулков ползла мозглая сырость. Дома сплошной стеной стояли по обеим сторонам магистрали, из-за чего она походила на длинный коридор. Свет фар выхватывал из темноты грязные кучки снега, а впереди темнел звенящий от мороза невский простор.
Братья молчали, думая каждый о своём. Всеволод смотрел в сторону набережной Робеспьера и вспоминал весь сегодняшний день, от начала до конца. Почему-то сознание зацепилось за эпизод с Минцем. Откуда Сашка взял, что Лилия Селедкова может прислать ему письмо? Ведь она пропала сразу же, даже ни разу не позвонила. Всеволод её действительно почти забыл, а уж она-то его – и подавно.
Действительно, хорошо, что нет жены и детей. Если сейчас убьют, плакать будет особенно некому. Ну, мать, конечно, наденет траур, старшая сестра Оксана – тоже. Обе скажут, что неблагодарного сына Бог наказал за то, что в Ленинград тогда уехал. Насчёт отца они уже так сказали, так что подозрения не беспочвенные.
Что касается мамы Лары, Дарьи и Валентины Сергеевны, то тут, как говорится, «баба с возу». Они, конечно, вслух не высказывались, но Грачёв подозревал, что всё же является их конкурентом – хотя бы из-за жилплощади. И нет ни одного человека, для которого гибель Всеволода Грачёва стала бы настоящим горем, перевернувшим всю жизни. Народу на похоронах и поминках, конечно, будет много, а толку что? Оркестр сыграет, салют дадут – и забудут через неделю…
