Пропетляв по сумрачным улочкам, уже за Литейным мостом, автомобиль вывернул на проспект Карла Маркса. Михаил вёл его мимо заводских корпусов Выборгской стороны, внимательно оглядывая дорогу спереди и сзади. Он был готов в любой момент, применив свою каскадёрскую выучку, бросить «Жигули» в сторону, если произойдёт то, что случилось сегодня с «рафиком», вёзшим Баринова.
Жаль, конечно, что такой важный участник аферы мёртв, и не сможет заговорить, а материалы по брокерам похищены. Но это всё равно уже не сможет помешать завтрашней операции по захвату нескольких преступных группировок. Досье Бориса Кулакова очень помогло им, и одно заменило целый шкаф второстепенных материалов. Лишь бы сейчас всё прошло благополучно – отсутствие «хвоста» позволяло надеяться на это. И всё же Ружецкий, как и его брат, не верил в шальную удачу, а потому постоянно был настороже.
Справа мелькнула часовня Сампсоньевского храма, слева – въезд на Гренадерский мост. «Жигули» резво запрыгали по трамвайным рельсам и мёрзлым колдобинам.
– Ты не находишь странным то, что нас никто не ведёт? – наконец спросил Грачёв, когда они проезжали кондитерскую фабрику и. Первый Муринский проспект. – Они от своих планов никогда не отказываются.
– Вообще-то интересно, – согласился Ружецкий. – Только ведь рано ещё выводы-то делать. Вот когда в квартиру войдём, будем удивляться. Стеличек и прочие – мастера мутить поганку.
Над их головами, по железнодорожному мосту прогрохотала электричка и остановилась у платформы станции «Ланская».
Ружецкий автоматически взглянул на часы:
– Без пяти десять. У меня будем примерно в половине одиннадцатого. Ещё и поужинать успеем.
– Неудобно всё же, – заметил Грачёв. – Мало того, что продукты по талонам, так ещё и время на меня тратить нужно. А Светлана, конечно, устала после работы…
– Неудобно на потолке спать – одеяло падает! – раздражённо ответил Ружецкий. – Чего ты разнюнился, в натуре? Светка всегда всё поймёт – она моя жена! Да и вы с ней не впервые сегодня встретитесь.
Михаил говорил с такой досадой, потому что ему и самому было жалко Светлану. И мать, бывало, говорила, особенно когда они только что поженились: «Раз взял девку, береги. И не шляйся от неё, как твой папаша! Я чуть кислоту не выпила, а потом вешалась два раза – пока с брюхом ходила. Со стыда сгорала вся, а аборт уже поздно было делать. Да и чем ты виноват, раз от кобеля такого уродился? Если бы мне знать, что Мишка женатый, разве бы я с ним сошлась когда? Думала, что осенью распишемся, и всё нормально будет. Я – деревенская, так и он, чай, не принц. В семье десять человек детей было, и мать у него какая-то косоглазая. Тоже интеллигенция! Всё культурных себе ищет. Вышла за него эта дурочка, Лариса, после двухсотой бабы, и рада. Принесёт ей заразу какую-нибудь, так наплачется ещё. Я вот боюсь, что ты, Мишка, таким же будешь. Я уж тебя попрошу – не мучай ты девок, несчастные они. Не обманывай их никогда, сынок…»
– Вот и приехали! – Ружецкий мимо павильона метро завернул на проспект Просвещения. – Видишь, окна наши светятся? Сейчас Богдан вскочит, даже если уже лёг. Так гостей любит, ты не представляешь! А потом, конечно, школу проспит, мазурик!
Грачёв из окна машины равнодушно смотрел на широкий, тёмный, заваленный снегом проспект. Фонари, как и везде, горели тускло, да ещё через один. Из метро выходили редкие пассажиры и старались как можно быстрее разбежаться по домам. Особенно плохо приходилось тем, кому нужно было ждать ещё какой-то транспорт.
Неподалёку от дома Ружецких находилась солидная стройка, на которую брат постоянно жаловался. Там стоял такой рёв и грохот, что у него начинался приступ жесточайшей головной боли, и приходилось делать уколы. Но сейчас там было тихо, только у огораживающего площадку забора работал мотор какой-то машины. Их «Жигули» с хрустом проехали по льду и песку, остановились рядом с тремя другими автомобилями.
Михаил снял зеркало и «дворники», запер машину и отдал ключи брату. Они молча направились к дому, и прошли уже метров двадцать, по-прежнему не замечая ничего подозрительного. Вокруг было даже слишком пустынно и тихо – даже для позднего времени.
Ружецкий вдруг встал, как вкопанный, и схватил брата за рукав:
– Погоди-ка…
Из-за забора стройки, оклеенного разнообразными объявлениями, вышли два высоких человека и двинулись им наперерез. А на парковке затормозил невесть откуда взявшийся жёлтый микроавтобус с затемнёнными стёклами. Колёса ещё крутились, а из иномарки уже начали выпрыгивать ловкие парни в тёмных вязаных шапочках и куртках на меху.
– Ну, всё! – Всеволод сделал шаг назад. Чуда не случилось, и белый лист не солгал. – Прости меня, Мишка, но я предупреждал…
Он был готов рыдать в голос – не со страха, а от обиды, от досады. Между забором и углом дома Ружецкого стояли уже шестеро. Руки их были, вроде, свободны, но ничего не стоило в любой момент выхватить оружие. Всеволод теперь думал только о том, как достать свой пистолет, чтобы помереть с музыкой, а не как скот на бойне.
– Тихо, не верещи! – Ружецкий осторожно оглянулся.
