И все же случилась беда. Романчук хорошо видел связного и шел в его направлении, намереваясь достать сигарету из пачки, когда подойдет ближе к лавке, на которой сидел мужчина. Все на месте: и газета, и курительная трубка. Но что-то пограничнику не понравилось в поведении этого мужчины. Это произошло неуловимо. Вот только что мужчина сидел расслабленно на лавке, откинувшись на ее спинку и положив на нее руки, лениво посматривая по сторонам. А сейчас он уже подобрался, сидя прямо, и его руки лежали на коленях. И руки, и особенно взгляд мужчины стали напряженными. Эта трансформация не понравилась капитану, и он, не доходя метров пятидесяти до связника, тут же свернул в сторону и направился к киоску с газетами, в котором продавались и сигареты, и всякая полезная в быту мелочь.
Делая вид, что выбирает товар за стеклом киоска, Романчук боковым зрением следил за связником и тут же понял, что это провал. Из-за деревьев к мужчине подбежали двое неизвестных в гражданской одежде, открылась дверь киоска, и оттуда к мужчине бросился еще один человек. Прохожие шарахнулись в разные стороны, поняв, что происходит что-то ужасное и опасное для них. Мимо пробежала женщина с детской коляской. Романчук шагнул за киоск и обернулся еще раз. Он увидел, как трое незнакомцев накинулись на связника, как упала на землю курительная трубка, а ветерок понес в сторону газету. Гестаповцы, а это наверняка были они, пытались что-то вырвать из рук связника, может быть пистолет, но тут пограничник понял, что пытались вырвать немцы. Один немец вдруг отшатнулся и хотел убежать, но в этот момент раздался взрыв гранаты.
Со звоном разлетелось боковое стекло киоска, в который, видимо, попал осколок, аллею заволокло дымом, а сквозь дым виднелись лежавшие тела. У одного, в черных брюках и черных ботинках, подергивалась нога. Третий немец, который понял, что гранату выхватить у подпольщика не удается, убежать тоже не успел. Он лежал на боку, вытянув руку, и его пальцы царапали брусчатку, как будто хотели выковырять из нее камень. Где-то завывала приближающаяся сирена, люди стали разбегаться в разные стороны из парка. Прихожане покидали даже костел. Романчук снял берет и вытер им лицо — условный знак, что всем срочно нужно уходить. Убедившись, что инженеры и Канунников двинулись в разные стороны от места трагедии, он сам поспешил к реке, где по небольшому мостику бежали люди.
Сашка Канунников, прислушиваясь к завываниям сирен, посмотрел направо, налево и перебежал дорогу в сторону леса. Дорога пустынная, видимость на несколько километров, да и часть ее скрывают различные неровности рельефа. Отсюда до того места, где спрятана рация, идти дольше, но зато меньше риска. Ночью шел сухой снег, но к утру ветерком его размело по земле, и ноги не оставляли следов, чего очень опасался лейтенант. Мысль о том, что они все, вместе со связником подполья, могли попасться, угнетала. Снова нахлынули воспоминания о лагере, об ужасах пыток, нечеловеческих условиях. Во второй раз не вырваться, понимал лейтенант. «А я больше и не дамся им в руки. Надо обязательно раздобыть гранату и… как этот подпольщик — и себя, и врагов вместе с собой».
Но сейчас лучше думать о другом, старался отогнать от себя эти мысли Сашка. Думать надо о том, что необходимо сообщить командованию о провале связника, а может, и подполья. Где-то в этой цепи мог быть предатель, немецкий агент, и нашим это обязательно нужно узнать. Теперь обязательно нужно по рации установить связь. Условленное время уже скоро, и там, по ту сторону фронта, ждут сообщения.
Впереди в лесу треснула ветка, и лейтенант тут же остановился и опустился на одно колено. Рука машинально нырнула в карман пальто и достала оттуда пистолет. «Нет, показалось, — подумал Сашка. — А может, это просто сломанная ветром ветка упала на землю?» Лейтенант вздохнул и посмотрел вверх, на кроны деревьев. Да, тяжесть оккупации чувствуется везде, даже в безлюдных местах, даже здесь атмосфера давит на тебя. А может, это просто ощущение опасности, которое уже впиталось в тебя за эти месяцы? Или лес живой и он все чувствует, понимает?
Туман, словно серый саван, окутал лес. Воздух густой, пропитанный запахом смолы и гниющих под ногами иголок, со сладковатым запахом, но с горьким послевкусием, будто сама земля задыхается. Стволы сосен, обычно горделивые и прямые, будто согнулись под невидимым грузом. Их кора, изъеденная временем, теперь казалась покрытой шрамами — глубокими, как раны. Ветви, лишенные былой пышности, скрипели на ветру, словно шептали предостережения. Даже небо здесь не было просто небом: свинцовые тучи нависли низко, как потолок тюремной камеры, не пропуская ни одного луча.
