Сашка со стоном опустил лицо на руки и лежал так. Романчук, стиснув зубы, продолжал смотреть на результаты побоища. Он прекрасно знал, что сейчас чувствовал его молодой друг, что творилось в душе у лейтенанта, который прошел через подобный ужас. Прошел и выжил, один из многих десятков людей, попробовавших вырваться на свободу. Только Канунников сейчас думал о советских военнопленных, оказавшихся в этом лагере, а его командир еще и о своей дочери. И сейчас ему страшно было оттого, что в бинокль он не видел среди женщин, работавших на птичьей ферме за проволокой, Светланы. Снова и снова он прикладывал бинокль к глазам, но все было тщетно. Светланы там не было.
А Светлана там и не могла быть. Еще утром у одной из женщин, спавшей неподалеку от Светланы, вдруг случился приступ. Ее стала бить дрожь, и женщины, в том числе и Светлана, оказавшиеся рядом, попытались укрыть несчастную, посчитав, что она заболела, что у нее озноб от температуры. Но дрожь быстро переросла в судороги, которые выгибали тело польской женщины, на ее губах появилась пена. Светлана, которая немного знала правила оказания первой медицинской помощи, многому научившаяся у своей матери, бросилась помогать. Она своей косынкой стала очищать рот несчастной, чтобы та не захлебнулась, попыталась вытащить западавший в горло язык.
Прибежавшие на шум надзирательницы-немки застали уже самый финал. Несчастная умерла, несмотря на все старания Светланы. Надзирательницы стали расспрашивать, что здесь произошло. Несколько женщин стали рассказывать и показывать на Светлану. Старшая надзирательница подошла к девушке и концом палки подняла за подбородок лицо узницы.
— Ты понимаешь в медицине? — спросила она по-польски. — Ты врач?
— Нет, — ответила Светлана, которая за эти месяцы немного научилась понимать по-польски и говорить. — Я работала в больнице. Видела.
— Иди за мной, — приказала надзирательница и повернулась к остальным женщинам. — А вы четверо возьмите тело и отнесите к воротам!
Внутри у девушки все сжалось. Она только что видела смерть, не сумела помочь женщине. Да не могла она ей помочь. И сколько смертей Светлана видела до этого! Не счесть. Здесь, в лагере, смерть ходит постоянно и за каждым узником. И сейчас саму Светлану куда-то повели. Все, конец? Ее ждет казнь, и не важно за что. Здесь все готовы к смерти, потому что отсюда нет выхода, отсюда не выходят. Только если через трубу крематория. И как больно оставлять родителей. Она же видела кого-то там, у леса. Она не могла ошибиться. Папа, папочка, прощай…
Ее привели в жилой блок. Светлана шла по брусчатке, топая большими, не по размеру, ботинками. И в такт ее шаркающим шагам билась мысль: все, все, конец, конец. Но надзирательница остановилась возле одного из старых довоенных зданий из красного кирпича, поднялась по ступеням. Светлана поднялась вместе с ней и очутилась в странном помещении, в котором пахло медикаментами. Из коридора двери вели в три комнаты. И надзирательница повела Светлану прямо. Девушка в школе учила немецкий язык, была отличницей, а здесь, в лагере, было много поляков, и интуитивно Светлана старалась скрыть, что она русская. Объясняться по-польски она могла, многое понимала, а чтобы скрыть пробелы в знании языка, решила выдавать себя за дурочку. Хотя надзирателям было наплевать на умственные способности узников, но здесь что-то было совершенно другое. В комнате у стола стояла женщина в белом халате и в очках с тонкой металлической оправой. За столом сидел немецкий офицер с эсэсовскими эмблемами на мундире. Он поднял холодный вопросительный взгляд на надзирательницу. Они были чем-то очень похожи: эта женщина и этот немецкий офицер. У обоих тонкие черты лица, холодный равнодушный взгляд, который тут же становился брезгливо-снисходительным, когда они смотрели на других людей. Впрочем, узников за людей они не считали, поэтому взгляд на Светлане даже не остановился. Оба немца только скользнули взглядом по ней и уставились на надзирательницу.
Все, что Светлана смогла понять из разговора на немецком языке, это то, что здесь расположен медпункт для рабочих, содержащихся в концлагере и использующихся на производстве. Рабочие часто травмируются, многие измождены. Для Германии дешевле обойдется все-таки хоть какая-то медицинская помощь узникам, чем доставка новых по железной дороге. Доходы от новых узников стали падать. Среди них почти нет тех, кто имел при себе драгоценности, у кого была приличная одежда, которая имела бы ценность и которую можно было бы выгодно продать. Светлана только сейчас оценила еще одну совершенно циничную сторону нацизма. Даже в таких условиях они пытаются заработать, все имеет ценность, все исчисляется в марках: каждая пара целых башмаков, снятая с человека, каждый килограмм состриженных волос.
