Социальная революция, вспыхнувшая в стране в октябре 1917 года, застала врасплох весь русский театр. Пропагандист буржуазной идеологии, воспитанный на определенном репертуаре и на специфическах актерских традициях, русский театр, прочно связанный всеми корнями с отошедшей в прошлое социальной системой, в течение ряда лет после Октября проходит трудный и извилистый путь перестройки. Рассмотрение его не входит в задачи настоящей книги. Но для нас представляется существенным отметить, что после революции в продолжение долгого периода отставание театра от прочих звеньев культурного фронта составляло предмет многократных обсуждений и свидетельствовало о том, что дореволюционный театр был исключительно тесно связан с предшествовавшей эпохой.
Думается, на основании тех данных, которые были изложены в предыдущих главах, что особые сложности, стоявшие перед театром оперетты после Октябрьского переворота, очевидны сами собой. Театр оперетты к моменту революции 1917 года стоял на грани окончательного распада как рупор наиболее консервативных кругов, искавших в этом жанре приложения своих потребностей в искусственных физиологических возбудителях, в той «клубничке», которая была широко представлена в специальной бульварной литературе от Арцыбашева до Амори, в развлечениях шантана, в продукции многочисленных фарсов. Как мы видели, процесс окончательного разложения опереточного театра начался после 1905 года, приобретя в обстановке царской реакции блестящие стимулы для развития. Война закончила этот процесс, приведя к тому, что желание уйти от действительности с особой силой потянуло тыловое мещанство в объятия размножившихся театров легкого жанра.
В военные годы, как грибы, росли многочисленные театры миниатюр, представлявшие собой рассадники откровенной халтуры и прямого разложения. В этих театриках, возникавших в любом мало-мальски пригодном помещении, наряду с порнографической песенкой и сценкой, ставились и одноактные оперетты в соответствующей переработке, и в них находили возможности приработка основные кадры актеров опереточного театра. Театры миниатюр, находившиеся вне поля зрения печати и тогдашней общественности и освобожденные от каких бы то ни было требований идейно-художественного минимума, служили дополнительной базой для творческой деградации опереточных актеров.
Оторванные от общих путей развития русского театра, воспитанные на ориентировке на определенные зрительские слои, кровно подчас связанные с узким контингентом завсегдатаев первых рядов, матерых «меценатов» опереточных примадонн, привыкшие к тому, что оперетта является неотделимой частью ресторанно-шантанного предприятия и, наконец, воспитанные на художественной пропаганде «роскошной» жизни и идейно-бытового разложения, опереточные актеры, по крайней мере в лице большинства ведущих актеров, естественно, не могли почувствовать особой радости по случаю наступающего этапа пролетарской диктатуры.
Пожалуй, ни один театральный жанр не дал такого процента эмигрантов из среды актеров, как оперетта. Они покидают пределы Советского союза и связывают свои судьбы с судьбами белой эмиграции, мало того, многих из них мы застаем на юге во время кратковременных оккупантских захватов Украины, Крыма и Кавказа, и, таким образом, они и во время гражданской войны продолжают обслуживать своего обычного зрителя.
Лишившись привычной антрепризы, ведущих «героев», своего зрителя и утеряв поневоле часть накопленных традиций, оказавшихся слишком уже непригодными в новой обстановке, — оперетта растерялась. На кого ориентироваться? На новые зрительские слои? Или делать вид, что ничего не произошло, что новая социальная система окажется временным явлением? Большинство театров, оставшихся в наследие новому строю, продолжало делать вид, что ничего не произошло. Опереточный театр избрал себе ту же часть.
Но новая обстановка не замедлила сказаться. Оперетта, равно как и театрики миниатюр, стали прибежищем тех слоев, которые, подобно многим представителям русской художественной интеллигенции, пытались окопаться на любых позициях нейтрализма, в ожидании, когда окончится то, что ими воспринималось как мрачный, но явно временный эксперимент.
Театры легкого жанра в этот период — приют для «чающих забвения». В оперетте, миниатюрах и фарсе можно отдохнуть от политических тревог и от предчувствия крушения надежд. Отражая умонастроение реакционных обывательских слоев, окончательно растерявшихся перед лицом происшедшей социальной революции, остатки буржуазной печати, еще жившей в 1918 году в лице «Петроградской газеты», не злоупотребляя излишней грамотностью, писали:
«В эти дни тяжелых переживаний больной родины, когда кровавые завоевания революции находятся на той скользкой грани, что, того и гляди, падут, сойдут на-нет, — нельзя не заметить и не обратить внимание на стремление большинства к музыке, к ее звукам, словно желая уйти от действительности в какие-то иные сферы и забыться.