– Бодрствуй! – повторил часовой, стоявший на углу палисада, между преторианскими воротами и главными, находившимися справа от них.
Этот оклик повторили по очереди все часовые, и он снова вернулся к преторианским воротам, откуда раздался впервые.
Спокойствие снова воцарилось на сторожевых постах и длилось, не прерываемое ничем, около четверти часа. Но внезапно Ганнибал, в глубочайшем молчании прислушивавшийся к малейшему шуму ушами человека, до девяти лет воспитывавшегося в военных лагерях, слегка вздрогнул и, приложив левую руку к уху, наклонил голову вперед, стараясь еще больше сконцентрировать свое внимание.
Какой-то шум, сначала неуловимый, потом ясный и отчетливый, достиг его слуха: очевидно, вели коней на водопой.
И великий полководец не ошибся.
Через десяток минут из римского лагеря стали выводить коней: по тридцать штук за раз; при каждой партии шли пятеро пеших, они вели коней к реке.
Ганнибал склонился к уху Магона и едва слышно прошептал ему несколько слов.
Животным давали напиться, потом их вели назад, а из лагеря, им на смену, выводили новые партии.
Внезапно Ганнибал и Магон, опустив копья, выскочили из своего укрытия и, пришпорив скакунов, в один миг оказались возле римских коней; те, застигнутые врасплох и устрашенные топотом двух несущихся на них животных, заржали, всполошились, стали наталкиваться друг на дружку, а некоторые побежали, сломя голову, в разных направлениях.
Солдаты, сопровождавшие коней, выхватили из ножен мечи и, пока часовые кричали сигнал тревоги, изготовились к обороне против, вроде бы, приближавшегося неизвестного противника.
Возле преторианских ворот образовалась ужасная давка: смешались в кучу кони, входившие и выходившие всадники.
Ганнибал и Магон понеслись, опустив копья, на пеших римлян и закололи насмерть четверых или пятерых, прежде чем остальные смогли помочь своим товарищам, тем более что копьев у римлян не было – только мечи, и они ничего не могли поделать против двоих нумидийцев.
– Это ерунда, пустяк, – кричал какой-то декурион. – Это всего лишь двое нумидийцев, которым надоело жить. Бросьте нам несколько копий, и мы быстро разделаемся с ними, как они того заслуживают!
– Копья! Копья!.. – закричали и другие всадники.
Тем временем в римском лагере сигнал тревоги, повторенный всеми часовыми, вызвал всеобщий переполох. Минуты через две, когда господствовали смятение и неуверенность, воспользовавшись которыми Ганнибал и его брат продолжали поражать своими ужасными копьями коней и людей, всадникам, находившимся за частоколом, бросили из лагеря такое же оружие, а сторожевые манипулы, пешие и конные, поспешно выступили против двоих карфагенян.
Те же, бросив поводья на шеи своих скакунов, отчаянным галопом помчались в направлении своего лагеря.
А за ними во весь опор неслись с опущенными копьями тридцать всадников и декурион; слышались их крики:
– Трусливые нумидийцы, побежали теперь…
– Вся ваша доблесть – в бабках ваших лошадей.
– Постойте…
– Не бегите!..
– Трусишки!..
– И вы вдвоем прискакали будоражить римский лагерь!
С такими и подобными им оскорблениями и выкриками тридцать римских всадников всаживали шпоры в бока своих коней, летевших по следам двух карфагенян.
Но едва римляне миновали место, где прятались нумидийцы, как те вышли всей сотней из рвов, вышли пешком, ведя коней в поводу, помогая, где надо, голосом; привычные ко всему животные готовы были исполнить любой самый сложный трюк, и на дороге они оказались более или менее быстро; там африканцы готовились запрыгнуть в седло и – по мере того, как они оказывались на спинах своих лошадей – по пять, по восемь, по десять человек пуститься в погоню за римлянами.
Легко представить, что римляне все больше отставали от преследуемых, потому что Ганнибал и Магон через каждые три стадия выигрывали у своих преследователей полстадия; и вот римляне услышали позади себя топот копыт сотни нумидийских лошадей и поняли, что попали в засаду, и приготовились дорого продать свои жизни.
Дело дошло до рукопашной, но схватка была короткой; у каждого римлянина оказалось трое противников, и уже через несколько минут большинство римлян попало в плен, и только семь или восемь человек из них, отбившись от своих, смогли различными путями вернуться ночью в свой лагерь.
Ганнибал приказал приводить пленников к своему шатру по одному; из их рассказов он узнал, что наутро Варрон решил дать сражение.
Глаза его засверкали; его мужественное и строгое Лицо оживилось, и он долго сидел неподвижно, подперев голову ладонью правой руки.
Потом он позвал к себе Миттона и Джискона, улегшихся было спать на соломенной подстилке, и приказал им разбудить, а потом привести в его палатку Карфалона, Магарбала, Газдрубала и Ганнибала Мономаха, главных среди вождей, подчинившихся ему на время итальянского похода.
Потом он приказал Юбару сходить за Магоном.
Когда все упомянутые вожди собрались в его шатре, Ганнибал прервал свою молчаливую задумчивость, в которой он до тех пор пребывал:
– Завтра нам предстоит сражаться, потому что неприятель сделал нам милость и выйдет на бой.
