Кантилий, державший в правой руке длинный и отточенный кинжал, на мгновение приостановился и закрыл глаза, потом, не открывая глаз, стал осторожно продвигаться вперед, вытянув руки, словно желая ощупать влажные своды, дабы не сделать ложного шага и не попасть в ловушку. Так он прошел шагов двадцать, а сразу же позади шли те, кто спустился вместе с ним.
Но внезапно Луций снова остановился и, открыв глаза, увидел то, чего не мог различить раньше; слабая полоска света серела на своде, под которым находились он и его спутники; свет, очевидно, шел от лампы, освещавшей какой-то отдаленный уголок.
Следуя на этот свет, Кантилий и сопровождавшие его римляне вскоре вышли к арке, за которой стояли кучкой двадцать четыре человека, половина из которых были африканцами, как о том свидетельствовал цвет кожи; почти все, судя по одежде, были рабами.
Когда Луций оказался поблизости от того места, где они о чем-то разговаривали, он вытянул голову в сторону сборища рабов, а одновременно протянул левую руку назад; найдя кисть Нумидия, он с силой сжал ее, как бы желая этим пожатием передать приказ сохранять полнейшее молчание.
Пьяница понял значение этого рукопожатия и, повернувшись к остальным, легким движением губ передал приказ Кантилия.
Теперь все смогли услышать голос – Кантилий сразу же узнал его: это был голос Агастабала, – который говорил:
– Теперь, когда ночная попытка не удалась – и, конечно, не по моей вине, потому что укусы проклятых храмовых собак в руки, в шею, в предплечья свидетельствуют о том, кто первым вошел и последним вышел из ограды сада богини – теперь нам предстоит выполнить другую нашу задачу. Наступающей ночью, если вы достаточно храбры и хотите отомстить нашим угнетателям, если вы стремитесь к свободе, пусть каждый подожжет в условленной точке город. Когда он запылает, когда храм Весты будет весь охвачен огнем, станет легче выполнить наше намерение, и тогда знаменитые пенаты этого великого Рима. вместе с прославленным палладием попадут нам в руки. Все ли вы готовы выполнить доверенное нам дело?
– Все! – с энтузиазмом прокричали рабы.
– Значит, в полночь?
– Рим загорится в двадцати четырех местах! – сказал раб-иллириец, поднимая правую руку, словно принося клятву.
– Загорится в двадцати четырех местах! – поддержали хором все собравшиеся и повторили жест иллирийца.
– И это будет пламя, которое можно погасить только кровью этих проклятых грабителей всего мира, если наши товарищи по несчастью ответят, как обещали, на наш призыв, – сказал Агастабал.
Но Луций Кантилий, который с каждой новой деталью ужасного заговора испытывал новое потрясение, а каждое произнесенное африканцем слово рождало в Луций новый порыв любви к родине, будораживший кровь в сосудах и в смятении гнавший ее в мозг, вышел решительно из темноты, которая до сих пор его скрывала, и крикнул звучным голосом:
– Нет, подлые злодеи, нет, презренные рабы, вы все умрете распятыми на кресте, как того и заслуживаете.
За ним показались пять сопровождавших его горожан, и Нумерий, отнюдь не обделенный умом, уже с некоторых пор придумывавший способ, каким Кантилий и его товарищи, а их всего-то было шестеро, смогли бы одержать верх над двадцатью четырьмя заговорщиками, при первых словах Кантилия побежал к приставной лестнице, несколько отдаленной от места сборища, и закричал что было мочи:
– Сюда, ликторы, сюда, солдаты и граждане, вяжите эту кучку изменников!
При появлении Кантилия и его друзей Агастабал и другие заговорщики отступили в глубь подземного зала, в котором они находились, и приготовились к обороне, вытащив из-под плащей и туник кинжалы и не переставая обмениваться возгласами, в которых слышались изумление, презрение и угроза.
Несколько мгновений ни Кантилий с римлянами, ни Агастабал с рабами не двигались.
Все умолкли, и слышалось только тяжелое дыхание тридцати человек, терзаемых неистовыми и противоположными страстями.
Но крики Нумерия произвели желанное действие.
Услышав о призывах к солдатам и ликторам, многие из заговорщиков растерялись и бросили на землю кинжалы, проклиная Рим, его богов-покровителей, судьбу, столь благосклонную к врагам.
Другие же, и в их числе Агастабал, мужественно приготовились встретить атакующих и дорого продать свою жизнь.
Тем временем на лестнице, ведущей в подвал, послышался громкий топот.
Это были Мендеций, Аспроний, Мегелл, Бибулан и еще тридцать граждан, сидевших за столами кавпоны Сихея Зубастого и спокойно попивавших вино, но, привлеченные шумом ссоры между Мендецием и Овдонцием, они сбежались в кухню и, услышав, в чем дело, вооружились кто как смог и спустились вслед за Мендецием, Мегеллом и Бибуланом в подвал, чтобы внести свой вклад в спасение Республики.
