Единственное, что я позволяю себе, это поддаюсь любопытству и рассматриваю руки Дани, спокойно лежащие на коленях. Они абсолютно чисты. Никакой крови на коже или в лунках ногтей. Уверена, что даже экспертиза в лучшей лаборатории мира не обнаружила бы на нём ДНК убитых. Это понимаю не только я, поэтому, в конце концов, разговор принимает деловой стиль. Звучат дипломатические словечки и юридические термины, будто речь идёт о предстоящих переговорах с новым заказчиком. На деле – обсуждаются возможные последствия вспышки гнева моего мужа и пути их решения.
Князь не оправдывается и не признаёт какой-либо вины. Он с ледяной властностью даёт распоряжения, выворачивая ситуацию в такую сторону, что если вдруг возникнут проблемы и коснутся нас, значит, виноваты будут его заместители. Меня это восторгает, как салют маленькую девочку. Разве что, маленькие девочки не умеют возбуждаться от громыханий, а вот я от грохочущего голоса своего мужа чудом сдерживаюсь, чтобы не скользнуть рукой между бёдер.
Павел и Никита уходят, запуская в кабинет вспышку звука. Когда дверь закрывается, я спешу спросить:
– Почему галстук этот… колумбийский? – Почему-то, я очень красочно могу представить себе эту картину. – Не думала, что ты склонен к обрядам. С чего вдруг?
Даня пересаживается в мою сторону, долго ищет что-то в моём лице и, найдя, позволяет себе оттаять. В его взгляде появляется намёк на вину и отчаяние, которое он может показать только мне.
– Я сперва собирался ему череп прострелить. Он понял, что умрёт в любом случае, поэтому решил излить говна напоследок. – Даня замолкает, и я жду, но спустя минуту не выдерживаю:
– Да что же такого он сказал? Комплимент тебе сделал? Подметил, как ты похож на мексиканца? С чего вдруг традиции?
– Он сказал, что в прошлый понедельник драл в Колумбии шлюху, и она была точь-в-точь похожа на мою жену.
В одно и то же мгновение я миксую шок и понимание. Будто я предполагала такое, но в качестве невозможной альтернативы.
– Жалеешь, что из-за меня стал таким впечатлительным?
Недолго думая, Даня наклоняется и целует меня так, будто больше возможности не будет. Его руки обвивают мою спину и притягивают вплотную. Наши губы двигаются рывками, языки настойчиво пререкаются, а зубы клацают несколько раз. За такие поцелуи, полные страсти и лишённые стеснения, можно и душу продать.
Через пару минут поцелуй прерывается, хотя я готова двинуться и дальше, но разговор не окончен. Меня беспокоит произошедшее. Меня беспокоит, что я так на него влияю, хоть и безумно льстит.
– Не думаю, что ты и раньше был таким романтиком. – Голова кружится от недостатка воздуха, и я пару раз подряд глубоко вздыхаю. – Или ты и прежде вспарывал кому-то глотку, из которой вышли слова оскорбления женщине?
Он не спешит отвечать. Сперва обдумывает мои слова и в его глазах отчётливо видна борьба. Какие именно чувства дерутся внутри него, я не знаю. Мне бы не хотелось сейчас оказаться в его голове. Могу лишь догадываться, что он сам не в восторге от того, что натворил.
– Ты когда-то сказал, что не гарантируешь мне защиту, а два с половиной года спустя защищаешь даже мою репутацию. – Я знаю, сколько в моих словах лести, но именно её должна дать мужу в эту минуту. Не меньше этого, я знаю, что защита имелась в виду другая, но всё, чего мне хочется, это создать иллюзию спокойствия.
В то утро я утвердилась в мысли, что не только он стал моим опиумом, но и я стала его наркотиком, его неоспоримой ценностью. Князь потерял холод и стал гореть так пылко, что перерезал глотки за оскорбления в мой адрес. В то утро я поняла, что изменила его. Изменила его необратимо. И нам обоим предстояло научиться с этим жить.
Чувствовал ли он, что тоже изменил меня?
Я старалась вспомнить, какой была в тот августовский день, когда появилась в клубе впервые. Какой боязливой девчонкой была на протяжении следующих месяцев. Как храбрилась перед зеркалом, глядя на своё отражение, но пугалась вида крови и падала от летящего в мою сторону кулака. Сейчас страх во мне не появлялся даже от мысленной картины человека с колумбийским галстуком. Думаю, не многим больше эмоций вызвала бы и реальная картина этого зрелища. Получается, я всего-навсего стала безжалостной?
Нет. Я научилась воспринимать жестокость этого мира без вреда для своей головы. Конечно, сделать это было куда проще, не подвергаясь жестокости самой, стоя по другую сторону черты жертв. Но здесь было куда лучше, чем там. А нахождения по ту сторону я никогда не забуду.
Сочувствие?
Странное слово. Будто бы не нужное. Раньше, нуждаясь в помощи, я думала, что сочувствие делает людей людьми. Теперь же была уверена, что человеку роднее безразличие – чувствовать только свои чувства и не примерять чужие. Куда полезнее уметь закрывать глаза на страдания других, чем переживать чужие муки наряду со своими, будто и нет у вас возможности снять их в любой момент.
