О том, что белок здесь слоняется много, я заметила много месяцев назад, когда каждый день ждала автобус на остановке напротив сквера. Сейчас оба грызуна сменили свои рыжие шубки на белые, но тот, которого я обозвала Костиком, ещё отличался пестрым ободранным хвостом.
– Маргарита, вам самой не стыдно от цирка, который вы устраиваете?
Я недовольно поджала губы, как городская сумасшедшая в костюме феи. Бросив взгляд на Вадима, чуть не расхохоталась, увидев на нём восхищённое веселье.
– А вам не стыдно, от того, что вы меня провоцируете? – Я мельком бросила взгляд на руки Шахова, убедившись, что на безымянном пальце есть кольцо. – Если к вам завтра подойдёт незнакомый человек и скажет, что ваша жена работала девочкой по вызову, вы побежите разводиться?
Прокурор поднялся с лавочки и одернул пальто:
– Вы любите, я понимаю, – он пожал плечами. – Но не стоит так его защищать, он гнусный человек.
– Чего вы хотите-то? – я нахмурилась, сунув ледяные руки в карманы.
– Всего лишь хотел открыть вам глаза и найти союзницу в борьбе за нравственность.
Наверное, уходя вперёд по аллее, он думал, что сработал как великий манипулятор – посадил во мне зерно сомнения, а позже придет и соберёт плоды. Но когда он вернётся за урожаем, обнаружит лишь пустые грядки. Ничего у него не вышло. Всё, о чём он мог рассказать, я уже давно представила как возможное.
– Слышал, Вадим? – я покачала головой, глядя прокурору вслед. – За нравственность.
Вадим позволил себе рассмеяться и поднял взгляд к дереву, где маячили наглые зверьки. Я скормила белкам все орехи, что были у меня в кармане, раздумывая о малосмысленном разговоре.
Вот она, слабая сторона добропорядочных людей. Шахов хотел напугать меня страшным, тем, что ему самому казалось отталкивающим и аморальным. Только вот для меня эта граница была отодвинута гораздо дальше, и это было странно. Неужели человек, которого жизнь сталкивала с ужасами этого мира, знал меньше меня? Мне казалось, прокуроры частенько имеют дело с запредельной жестокостью. Тогда почему Шахову не удалось меня запугать? Неужели я видела ужасов поболее его?
Я вкратце пересказала беседу Дане, не опустив и бред про белок, и намёки о его прошлом. Он сказал лишь, что я умница. Больше мы об этом не говорили. И вообще не говорили о будущем. Обсуждали только настоящее. Мы не говорили о нас. Обсуждали дела. Мы устраивали друг друга без словесных ориентиров.
Больше проблем с полицией я ждала только когда начнутся скандалы, когда он упрекнёт меня на бытовую тему или окажется недоволен моим к нему отношением. Но каждый мой жест, каждую глупость и сырую мысль он воспринимал спокойно. И он не скрывал недовольство под холодностью. Я могла бы подумать, что он вовсе не умеет злиться или же искусно выдает отрешение за сдержанность и стойкость. Но я знала, как выглядит недовольство этого мужчины. В Опиуме мне встречалось это выражение: тяжёлый взгляд, напряжённые ломаные губы, обострившиеся скулы. В нашем кусочке белостенного мира я никогда не натыкалась на подобную мимику.
Однажды, утопая в этих мыслях, я добралась до него и, стоя за спиной, обняла за плечи:
– Я тебя люблю. – Упали от моих губ к его коже тихие слова.
Даня повернулся, с лёгкостью прокрутившись в моих объятиях, дотронулся до моей щеки, призывая поднять на него взгляд.
– Что случилось?
– Разве я не могу об этом сказать, когда хочу? – я подняла глаза, добавив в них немного недовольства.
– Можешь, но ты будто говоришь это, чтобы успокоить себя.
– Я придумываю что-то в своей голове. – Тяжело вздохнув, призналась я.
– О чём же?
– О нас. Кто-то из нас двоих как будто неправильный. Иначе, почему нам так легко существовать вместе?
– Потому что мы оба неправильные. – Он прижался губами к моему виску. – И я тоже люблю тебя.
К этому времени в закромах моего разума всё чаще мелькала мысль, что может это и не плохо – увязнуть в человеке с головой. Как было со мной раньше? Я забывала о себе. Все мысли и ресурсы отдавала человеку, к которому испытывала чувства. Вся я тратилась на заботу, нежность, защиту и комфорт. Мне не оставалось себя самой. Так что же происходило сейчас?
Я отдавала себя, не жалея, не беспокоясь останется ли мне самой. Но мне оставалось. Сполна хватало сил, чтобы подниматься с постели каждый день, чтобы проживать все трудности, чтобы справляться с эмоциями. Шагать по серому городу с ощущением счастья, с наплывами нежности, с трепетом.
Это случилось ранним утром, которое я проводила в дороге домой и в мыслях о том, что происходит в моей жизни. Эта мысль, видимо, шагала по тротуару улицы, мимо которой мы проезжали. Я заметила её, ухватилась глазами и стала улыбаться словно сумасшедшая.
У меня было всё, что мне требовалось, потому что себя я отдавала человеку, который в то же время отдавал себя мне. Наша жизнь была полна черноты, в которую мы подливали чернил, грязи, которую сами же месили, но это была наша жизнь. Наша. С высокопроцентной примесью счастья, заботы, радости и нежности.
