Есть опасение, что вмешательство разрозненных фактов – индивидуальных инициатив или столкновение последовательностей – сильно уменьшает вразумительность единого целого. Это опасение плохо обосновано. Даже если факты в своих деталях были бы другими, они все равно помешали бы понять общую совокупность. Понятна победа Наполеона, «если это была победа Груши́», понятна индустриализация с помощью иностранного капитала при прогрессивно либеральном царском режиме, опирающемся на класс крестьянских пролетариев, если бы не разразилась война 1914 года и если была бы устранена партия большевиков. Какова бы ни была вероятность ретроспективной реализации этих гипотез – строго говоря, какова бы ни была важность данных, которые надо было изменить с помощью идеи для того, чтобы сделать возможным реализацию событий, которые не произошли, – реальная история остается понятной. Победа Ленина была, может быть, неизбежным следствием Гражданской войны после крушения царизма и продолжения войны Временным правительством. Неизбежная в единственной ситуации победа большевиков не принесла бы, может быть, того, чего ожидал русский народ, или того, что было позволено, с наименьшими издержками, для построения современной экономики.
Историк, который описывает одну авантюру – карьеру Наполеона между 1798 и 1815 годами, карьеру Гитлера между 1933 и 1945-м, – все равно дает понимание единому целому. Он не допускает того, что в каждое мгновение господствует глобальный детерминизм. Он пытается отыскать глубинные причины того, что случилось в конце. Имперская попытка Наполеона потерпела крах потому, что французский базис был слишком узким, потому, что средства коммуникации и управления были неравными для такого предприятия, потому, что французская армия пробудила патриотизм народа по контрасту между идеями, которые она распространяла, и порядком, который она навязывала. Авантюра Гитлера была приговорена, потому что она создала коалицию Советского Союза с англо-саксонскими государствами. Такие приемлемые объяснения отмечают причины, сделавшие вероятным конечный крах, но не определяют заранее ни деталей, ни продолжительности авантюры и не исключают случайностей. Распад англо-австро-русского альянса мог бы спасти Наполеона в 1813 году, а разрыв между Советским Союзом и англосаксами спас бы Германию Гитлера так же, как был спасен Фридрих II при распаде англо-русского альянса[67]. (Исходя из многочисленных рассуждений, эти возможности были маловероятными и в 1813, и в 1944 году.) Секретные армии, создание атомной бомбы могли бы перевернуть судьбу мира (по другим рассуждениям, эта вероятность тоже была очень мала).
Последовательность массовых фактов, которые извлекают на некотором уровне поверх хаоса событий, не исключает роли личностей или столкновений. Вразумительное восстановление прошлого накладывается на реальность, оно пренебрегает принципами возможности и не задумывается о необходимости. Если задаваться вопросом о причинности, ответ всегда будет одним и тем же: принимая во внимание некоторые обстоятельства, наступившие тем временем последствия должны произойти с большей или меньшей вероятностью. (Если при бросании шара один из номеров будет значительно шире, чем остальные, он будет выпадать чаще.)
Детерминистская интерпретация и возможное видение исторического процесса являются в меньшей степени противоречивыми, чем дополнительными. Они показывают частичную правду одного, только передавая свою часть другому. Почему историк задним числом будет отрицать достоверность событий, в которых мы живем? Человек в истории не задается вопросом, является ли он рабом своей наследственности или своего воспитания, если только он способен оставить след своего пребывания на этой земле. И почему после всего этого он будет представлять фатальность, которую живущие на земле не осознают?
Исторические события можно предвидеть в той мере, в какой они могут быть причинно объяснены. Будущее и прошлое однородны: научные предположения не изменяют свойств, согласно которым они применяются к одному или к другому. Почему столько историков считают прошлое фатальным, а будущее – неопределенным?
Чаще всего нельзя предвидеть решение, которое примет индивидуум, между несколькими возможными, но разумным считается то, что было принято на самом деле, в соответствии с обстоятельствами, планами действующего лица, требованиями политики или стратегии. Ретроспективная интерпретация формулируется констатацией: «События произошли именно таким образом…», или предположением: «Этот повод был причиной поведения». Такое объяснение не позволяет узнать того, что произойдет завтра, по крайней мере оно не является достаточно абстрактным, чтобы его можно было применить к другим ситуациям. Если действие явилось результатом длительного расположения духа индивидуума или группы, если оно было вызвано обстоятельствами, прогноз становится непременно возможным потому, что интерпретация неявно скрывала причинное отношение.
