Тем более, когда сидит он так близко, что от самой этой близости становится жарко. Правда, ни слабости в коленях, ни томления внизу живота Лотта так и не ощутила. Может, недостаточно настроилась? Или оно как-то иначе проявляется?
— Помню, что бабушка почти все время была рядом. Больницу построили большую, теперь она одна из лучших на Британии.
И где-то в ней изображает смертельно больную особу неизвестная Лотте девушка, не понимающая, что болезнь и вправду будет.
И смерть тоже.
И… такие спектакли не ставят на чужой сцене. Стало быть, и из больницы кто-то замешан. Кто-то из тех, кто сделал вид, что верит этой болезни.
Наивный?
Жадный?
Все сразу?
— Она говорила, что и отец, и мать тоже были рядом, пока существовала опасность, что… но опасность минула, а реабилитация — это долго.
— Не выдержали?
— Да. Может, он устал от бабушки. Или от мира. Или понял, что теперь его могут не отпустить. Может, испугался за жену. Не знаю. Они ушли и погибли. А я осталась. И бабушка тоже. Мы вдвоем.
Он сам накрыл ладонью руку Лотты. И ладонь эта оказалась большой и мягкой, а еще утешающей, хотя утешения не требовалось.
Зачем?
Ведь если подумать, то многие мечтают жить, как Лотта. Собственное поместье, слуги, деньги… да, она при желании не только звездолет купить может или издательство, но и половину Новой Британии. А что желания нет, так это проблемы Лотты и только.
— Она меня любила. Я знаю. Она никогда не говорила о любви, полагая это глупостью… но первый ее брак был неудачен. Ее муж наделал долгов. И обязательства раздавал, думая, что, если бабушка молода и влюблена, то сразу поглупела.
Кахрай хмыкнул.
И Лотта прижалась к его плечу. На сегодняшний вечер исключительно. Чтобы понять, что чувствуют героини возле этого самого, могучего и надежного.
Тепло вот.
И весьма удобно.
— Он попытался отхватить кусок имущества при разводе. Выплыло много грязи… он требовал отступные, даже обвинил бабушку в причинении вреда здоровью. А потом еще долго рассказывал о домашнем насилии. Второй брак продлился два года. От него появился отец. И закончился он аккурат после его рождения. Мой… дед любил гонки. И вещества, изменяющие сознание. И все вместе закончилось не слишком хорошо… третий брак случился уже когда я появилась. И тоже не совсем удачно.
— Умер?
— Сбежал.
— С другой женщиной?
— Хуже. С дворецким.
Море волновалось, перебирая лучащиеся свои драгоценности. Она поднимала к поверхности то одну, то другую рыбину, выпускала веера искристых мошек, роняла тяжелые капли планктона, который умудрялся подняться, зависнуть над поверхностью в попытке освоить еще и небо, но все же медленно возвращался к водам.
— Дворецкого она ему так и не простила. Он ведь у нас пятьдесят лет служил. Бабушка к нему была привязана. Да и попробуй-ка найди хорошего дворецкого.
— Ага… — только и нашелся Кахрай.
Рыжие волосы от влаги завивались мелким бесом. И в них блестели капли, а еще искры чего-то живого, но, как Кахрай надеялся, в достаточной мере безвредного. Будь местная живность опасна, их бы предупредили.
Наверное.
Капли мерцали.
Сползали на тонкую шею, которая виднелась из-под прически, и уползали под край блузки. И хотелось погладить эту тусклую дорожку.
Поцеловать.
Только… наследниц родов и владелиц корпораций не целуют в шею на причалах забытой Созвездием планетки. Они… другие?
Пожалуй.
Или нет?
Лотта мотала ногами и смотрела на воду, и казалась такой близкой… но обманываться не стоило. Она легонько вздохнула, и Кахрай с трудом удержался, чтобы не сгрести ее в охапку.
А может, зря удержался?
— А вы… у вас была куда более интересная жизнь.
— Ты, — поправил Кахрай.
— Ты, — согласилось рыжее его несчастье, за которым следовало присматривать и вовсе не из надежды, что кто-то, кого послали по следу, ошибется.
Просто… следовало присматривать.
И все тут.
— А жизнь… обычная. Мир второго кольца. Промышленный. Заводы…
— Какие?
— Да разные. У нас орбитальная станция по разгрузке, так что в основном переработка руды, второго уровня.
Первичную очистку сами рудовозы и совершали.
— Небо там темное. Воздух, конечно, очищенный, следили за этим строго, только все равно не то. А так… люди в основном или на заводах, или при них держатся. Жизнь… неплохая. Не хорошая. Не знаю. Я не умею рассказывать.
Тем более о себе.
Или об Эрдише.
Что о нем говорить? О тоннах усиленной стали? Доочистке редкоземельных? О прокатных цехах? Или штамповке? Сборке?
Аккуратных зданиях, одинаковых до того, что заблудится незнакомому человеку проще простого. Или о парке городском, который держали под куполом, хотя климат Эрдиша давно был стабилизирован, а воздух и вправду чистили, потому и можно было обходиться без респираторов.
Но воняло.
Приезжим. По первости. Потом тоже привыкали, особенно те, кто оставался надолго. Или… про дома? Одинаковые, унифицированные, разворачивавшиеся из стандартных блоков за сутки. И пусть функционал их был расширен именно для того, чтобы позволить людям внести ноту индивидуальности — так обещала реклама — но все равно, куда бы ты ни зашел, складывалось ощущение, что находишься у себя дома.
О других домах?
