— Позвольте, синьор Копальди, но ваш алхимик — шарлатан. Это никакое не зелье, не экстракт и не смесь, а всего лишь «Пот саламандры», который без усилий добывается в любом камине, где обитает это волшебное создание.
Спина тишайшего Муэрто, который шел впереди, при этих словах напряглась, и я продолжила:
— Я могла бы меньше чем за час наполнить ваш флакон.
Эта моя фраза разбилась о молчание.
Мы воспользовались какой-то неприметной калиткой. Стражник, отворивший ее, при виде дожа низко поклонился.
— Каковы будут приказания? — спросил Артуро, когда, пройдя лестницами и коридорами, наша маленькая процессия остановилась в большой зале, мебель и убранство которой были исполнены в теплых янтарных оттенках.
— Можешь быть свободен, — махнул дож рукой и сел в кресло у камина. — Пузырек оставь.
Синьор Копальди удалился, прикрыв за собой дверь залы. Я переминалась, не решаясь присесть. Чезаре крутил в пальцах флакон и смотрел перед собой.
— Простите, — начала я осторожно. — И спасибо.
Дож молчал.
— Простите за побег, благодарю за спасение.
Захотелось по привычке опуститься на колени и склонить голову, но нынче мне приходилось оправдываться вовсе не перед директрисой.
— Мне жаль, что я разрушила ваши планы на вечер. Обещаю, что к утру у вас будет достаточно «Пота саламандры».
Дож молчал.
— Я собиралась вернуться, правда. Мне всего лишь требовалось переговорить коротенько с синьором да… Простите. С синьором, имени которого нельзя произносить. И, если бы не досадная случайность с картами… Маркизет — тот еще шулер, никто не мог предположить, что игра пойдет на меня и… Не вините Эду… То есть не вините синьора, который…
Я вдруг поняла, что плачу. Мне было стыдно и тревожно. Грубая ткань плаща неприятно царапала грудь, когда я шевелила руками. Дож молчал. Стыд и тревога сгущались, пока не стали нестерпимыми. Что еще говорить, я не знала, поэтому приблизилась к камину. Чикко сбежала по плечу и нырнула в языки пламени, приветствуя дворцовую оранжевую саламандру с алым гребешком на голове. Кажется, это был самец, по крайней мере, его интерес к малышке-мадженте был явно мужским. Хорошо. Самцы «потеют» больше самок. Вооружившись кованой кочергой, я отодвинула полено и потянулась голой рукой к слюдяной бусинке, блестевшей на камне.
Меня ухватили за плечи и оттащили прочь от огня.
— Что ты творишь, Филомена?
Он говорил со мной! Значит, диалог возможен. Я всхлипнула и вытерла слезы ладонью.
— Накажите меня, ваша серенити, и дело с концом. Я заслужила кару, правда. Хотите двадцать штрафных поцелуев или тридцать?
Глаза цвета спокойного моря выражали удивленное отвращение.
— Ты воображаешь, что после всего произошедшего у меня осталась хоть толика интереса к твоим поцелуям?
— Нет? — переспросила я растерянно. — Какое счастье. То есть я хотела сказать, какое горе.
— Да я не прикоснусь к тебе даже в перчатках!
Вообразить, как тишайший Муэрто прилаживает пару кожаных перчаток к своим устам, получилось с трудом. Но когда удалось, картина меня позабавила.
— Ты смеешься?
— Это нервное, — опомнилась я и изобразила безумное хихиканье. — Видите, это тик. Может, позорный столб? Или эта ужасная клетка на башне? Я вполне пострадаю, сидя в ней без воды и пищи.
— Надеешься, что я выберу столб и ты прошествуешь к нему обнаженной, как велит закон? Любишь раздеваться на публике?
— А почему вы отвечаете вопросом на вопрос? Или воображаете, что мое тело имеет какие-нибудь изъяны и мне стыдно показать его людям?
— Ты не оставляешь места воображению, обнажаясь при каждом удобном случае!
— А что зазорного в наготе?
— Это непристойно.
Я фыркнула. Чезаре жестом фокусника сорвал с меня плащ. Поборов желание прикрыть грудь руками, я распрямилась:
— В чем же непристойность? Или…
Мысль о кармине, преследующую меня уже несколько часов, озвучивать не следовало.
— Маркизет Фоско желал меня унизить, хотел сломить мою волю. Ему это не удалось. Потому что человеческое тело прекрасно и им нельзя оскорбить!
— Мое унижение ничего не стоит? Догаресса Аквадораты, моя супруга, как какая-нибудь путтана, раздетая…
Тишайшему Муэрто, кажется, тоже приходилось в чем-то сдерживаться. Он раздраженно отвернулся и вернулся в кресло.
— В древности жена эрла Марсии леди Годива проехала обнаженной по всему городу, чтоб ее супруг снизил налоги честных купцов. — Впервые мне пригодились знания истории, и я этим гордилась. — Кажется, эрл не оскорбился.
— Налоги! Это гораздо серьезнее интрижки с каким-то молокососом.
— Не уверена.
— В чем? В интрижке?
— В том, что упомянутый вами синьор заслуживает этого эпитета. Он старше вас на несколько лет. Вам же скоро тридцать? Синьорина Раффаэле, с которой интригуете вы, упоминала именно этот возраст.
Прошествовав к свободному креслу, я уселась и сложила руки на коленях.
— Продолжай.
— Интрижка за интрижку, дражайший супруг. Мое свидание с Эдуардо, к прискорбию, недолгое, против вашей страстной дружбы с синьориной Паолой. Один — один.
— Я как-то упустил момент, когда догаресса из обвиняемой стороны превратилась в обвинителя.
