— А он про тебя знает. Грум, — поворачиваясь к пахану, пояснил татуированный: — Это тот, который мальчиков сдавал в аренду. Точно там Шумовский был.
— Мало ли в стране Шумовских? — нервно дернул щекой Волчок.
— И говорил мне Грум, что ты любишь, когда мальчики при тебе ласкают друг друга, а ты смотришь. Потому что сил на то, чтобы их поласкать, у тебя нет.
— Пошел он, твой Грум! — вскочил Шумовский. — Я больше одного мальчика за раз…
— Что-что? — приложил ладони к ушам Румын.
— Это неправда, — тяжело дыша, ответил Шумовский.
— Ну мы поглядим, поглядим! — ответил Щетка, засучивая рукава. — Ганс не соврет.
— Зачем Гансу врать! — стукнул себя кулаком по тощей груди татуированный. — Ганс попался, как мальчишка-чертяка, теперь Ганс только правду говорит!
— Ну что ж, Волчок, — притворно вздохнул пахан, — вот ты и сам подписал себе приговор. Заточка на столе.
Уголовники — тоже люди. Они дают проштрафившемуся право выбора: перерезать вены или быть опущенным. Волчок подошел к столу. Его шестерки напряглись, мечтая только об одном, чтобы он сейчас полоснул заточкой по одной руке, по второй, а они бы потом на зоне говорили, что Волчок, который умер, а не сдался, был их корешем.
Волчок потянулся к заточке. Закатал рукав. Сжал кулак, посмотрел на вены, примерился. Помедлил. Снова посмотрел на заточку.
— Курить! — прохрипел он.
Ему без слов протянули сигарету, поднесли огонь. Ясное дело — мужик перед смертью покурить хочет. Пока он курил, Гордеев рассматривал окружающих. Стилист равнодушно глядел в сторону — он уже через это прошел. Румын от нетерпения приплясывал на месте — очень ему хотелось оприходовать этого Волчка. Щетка оттягивал пальцами щеку и отпускал — он не верил в смелость Волчка. Мочало поглаживал себя по животу, предвкушая веселье.
Долго, очень долго спокойно курил Волчок. А у самого дергалась бровь. Что творилось в его голове в этот момент — так никто и не узнал.
Открылась дверь, и охранник гаркнул:
— Шумовский, с вещами — на выход!
— Ну, мужик, повезло тебе сказочно, — заметил Коренев, — сама судьба за тебя вступилась.
— Мы по параше-то передадим, кто ты есть! — зло сказал Румын.
— Нет, Румын, — отрезал пахан.
Но воры уже напряглись, приготовились к потехе, им было не остановиться.
— А что это вы, мальчики, в общей беседе не участвуете? — обратился к шестеркам Шумовского пахан. Мальчики затрепетали. Их кореш подставил их основательно — не отдуплился по-мужски и свалил. Нет теперь им спасения.
— Идите сюда, не бойтесь, — ласково сказал Румын, улыбаясь во весь рот. Вот-вот-вот, его звездный час! Наконец-то добыча, вялая, трепещущая, сама идет в руки.
— А слыхали вы, черти, что Ганс сказал? — спросил пахан, глядя на шестерок Шумовского. — Будто Волчок любит, чтобы два мальчика перед ним ласкались. А?
— Может, любит, а может, и нет, мы этого не знаем, а врать не будем, — твердо ответил один.
— Обзовись, что-то я запамятовал, кто ты.
— Мурик, Петр Мурзин. Поссал на ментовскую машину на спор. Меня и замели.
— Храбрый мальчик. А второй что же?
— Алексей Курносов. Ларек подломил.
— А что за ларек-то был? А как же ты его подламывал? — потянулся к нему Румын. Первого, Мурика, трогать точно не станут — он за правое дело пострадал, на поганую ментовскую машину поссал и был схвачен. Это искупляет его вину за дружбу с Волчком перед хатой. А вот коллега его — первый претендент на опетушение. Щетка даже перестал терзать свою щеку — тут и так было все понятно. Ганс плотоядно облизал тонкие синие губы.
Мальчишка еще совсем, девятнадцать лет, не больше. Не шпана, не гопник — небось не от скуки пошел ларек ломать.
— У сестры моей рак нашли, — опустив голову, сказал парнишка. — А лекарство стоит, как пять маминых зарплат.
— Сам-то не работаешь, значит? На мамины деньги живешь? — прищурился Скрипач.
— Уж ты бы, Скрипачок, помалкивал! — заметил Румын.
— Ты мне рот не затыкай, я тебе не шавка!
— Спокойно, спокойно. Я не хочу, чтобы такие уважаемые люди друг с другом ссорились, — сказал пахан.
«Хочет, — неожиданно понял Гордеев. — Хочет, и поэтому незаметно стравливает их друг с другом. И у Скрипача, и у Румына есть все задатки лидеров. Если они объединятся, власть в хате может перейти к ним. Умный в этой хате вор. И справедливый вроде. Но вот парню, похоже, достанется за всех. Он его не станет защищать — иначе бойцы будут роптать».
Гордееву почему-то стало жалко этого неудачливого взломщика, решившегося на преступление ради сестры. Второй-то рожа довольная, гопническая — как же, милицейскую машину обгадил, уже стоит, подбоченясь, метит в приближенные к пахану.
— Послушайте, отцы, скажите лучше, Бурцева, кореша моего, убили здесь, в этой самой камере? — спросил Гордеев, когда все замолчали в ожидании дальнейшего развития событий.
— Убили. Задушили во сне. Знаешь, как это бывает? Человек в камере ложится спать и думает, что до завтра уж с ним ничего не произойдет. А утром не просыпается. Потому что заточку в легкое всадили или задушили нежно, — пояснил Мочало.
