Некогда тугая нить, связующая с родными, ослабла и провисла, приняв образ нерегулярной переписки с Кэтлин. На письма отвечала только сестра, хотя Брайди писала всем (кроме папы) и всех поздравляла с днями рождения, накрепко отпечатавшимися в памяти, поскольку каждое появление очередного прелестного малыша означало еще и новый рот, утихомирить и накормить который надлежало ей, старшей дочери.
К сожалению, в письмах была ложь. Ну, может, не ложь, а утаивание правды, что, по мнению монахинь из монастыря Святой Урсулы, еще хуже откровенной лжи.
Она умолчала о визитах «мрачных демонов», некогда терзавших ее мать. Когда это случалось, мама весь день лежала в кровати, отвернувшись к стене. Тогда Брайди не понимала, что она страдает не от душевной, но самой настоящей физической боли. А сейчас поражалась, что мать вообще сумела выбраться из-под тяжеленной наковальни тоски, которую сама она впервые изведала после смерти Тома.
Только тетке, маминой сестре, удавалось с помощью отваров и зловонных припарок вывести ее из этого состояния. Интересно, что это за припарки? Вот бы узнать. Давеча Брайди поранилась о гвоздь, торчавший из подставки бельевого катка, но заметила это, лишь увидев кровь на выстиранном белье. Она перевязала руку и перестирала простыни. Не дай бог, узнают об этих ее приступах бесчувствия, так отправят в сумасшедший дом. Неподалеку был «Приют умалишенных», поименованный в честь Сариной бабки, которая пожертвовала деньги на его открытие. Нищих и безумцев там содержали вместе, и потому Брайди изо всех сил скрывала, что временами ее с головой накрывает тоска. Однако нынче, слава богу, день был хороший.
В проповеди отец Кэллагэн говорил о матерях, называя их невоспетыми героинями веры. Сегодня важная дата, сказал он, мы впервые отмечаем День матери, который отныне будет праздноваться ежегодно.
День матери! Очередная выдумка американцев, которые вечно хотят чего-нибудь новенького, в отличие от ирландцев, предпочитающих, чтоб всё оставалось, как было спокон веку. По рядам передали корзины с белыми гвоздиками, чтобы каждая мать взяла себе цветок. Когда корзина добралась до Брайди, рука ее застыла над ароматной пеной белых лепестков…
– Матери владеют тайнами, непостижимыми для мужчин! – с амвона гудел священник.
Брайди всё не могла расстаться с корзиной, которую, наконец, сосед деликатно высвободил из ее рук и передал сидевшей рядом монахине, а та отправила дальше.
В соседе Брайди узнала Оскара Энгеля, кучера-немца Холлингвортов. Почему он здесь? Разве он католик? После службы кучер предложил подвезти ее до дома, но Брайди досадливо отказалась от непрошеной любезности.
Веллингтон, Коннектикут
Июнь, 1909
Утро в кухне. Пользуясь лопаточкой, Нетти уже перекладывала пирожки со сковородки на серебряное блюдо. Брайди поспела вовремя, чтобы поставить его на поднос, рядом пристроить кувшинчик с кленовым сиропом и четыре невысоких стакана сока (два с апельсиновым, два со сливовым), пройти через кладовую и узким коридором добраться до распашных дверей, что вели в столовую. Почти все семейство уже было в сборе: Сара, Бенно, Ханна и мистер Холлингворт. Рейчел к завтраку выходила редко, предпочитая около полудня звонком вызвать Брайди и откушать в постели.
Бенно о чем-то возбужденно говорил, потрясая утренней газетой. Казалось, голос его стал еще басовитее за те шесть недель, что Брайди провела в доме. Ровесник Тома, которому тоже исполнилось бы восемнадцать, он имел вид взрослого лощеного мужчины. Может, оттого, что носил представительный костюм-тройку. Каждые каникулы он работал на фабрике Холлингвортов, готовясь к тому дню, когда примет ее под управление.
– Но почему не приобрести «Гачо», отец? – горячился Бенно. – На дворе 1909-й! Зачем жить, как в начале прошлого века?
– Это «очаг» задом наперед. – Бенно ткнул пальцем в рекламу. – Он гонит холод вместо тепла!
– Кэнфилды его уже купили, – вставила Сара.
– Никчемная блажь, – сказал мистер Холлингворт, не отрывая глаз от страницы с биржевыми новостями. – Мистер Хейден говорит, этой штуковине требуется прорва льда. – Он взглянул на Брайди с подносом: – Ну что, вы настроены взять урок плавания, мисс Моллой?
В доме все называли ее по имени, и только мистер Холлингворт обращался так официально. Пускай, он же человек прошлого века, думала Брайди, хоть и сама родилась в предыдущем столетии. Однако девяностые годы, когда уже начались перемены, ей казались скорее началом нового века, нежели концом старого, этакой прелюдией симфонии.
