Подобно Роберту, Китти имела привычку задаривать людей. Когда Шерр пожаловалась на керосиновую плиту в своем доме, Китти подарила ей электрическую. «Она дарила мне подарки, обхаживала со всех сторон», – говорила Шерр. Другие женщины, однако, находили ее повадки граничащими с оскорблением. Так же думали многие мужчины, хотя Китти и предпочитала мужскую компанию женской. «Она была одной из немногих женщин, кого мужчины, приличные мужчины, называли стервой», – вспоминала Даффилд. При этом секретарша признавала, что ее начальник доверяет Китти и советуется с ней по самым разным вопросам. «Он прислушивался к ее советам не меньше любого другого, кого просил высказать свое мнение», – считала Даффилд. Китти без оглядки перебивала мужа, но, согласно воспоминаниям одной из знакомых, «это его никогда не раздражало».
В начале 1945 года у Присциллы Грин Даффилд родился ребенок, и Оппенгеймеру понадобилась новая секретарша. Гровс предложил на выбор несколько опытных кандидаток. Оппенгеймер отвергал их одну за другой, пока однажды не попросил перевести к нему Энн Т. Уилсон, симпатичную светловолосую голубоглазую девушку двадцати лет, которую Оппи приметил в вашингтонском офисе Гровса. «Он [Оппенгеймер] остановился у моего стола – прямо у двери в кабинет генерала, и мы поговорили, – вспоминала их первую встречу Уилсон. – Я буквально проглотила язык – передо мной стояла легендарная личность, и частью легенды были слухи о том, что все женщины в его присутствии теряют дар речи».
Польщенная Уилсон согласилась переехать в Лос-Аламос. Перед самым отъездом начальник контрразведки Гровса Джон Лансдейл предложил ей сделку: он пообещал платить 200 долларов в месяц, если Энн каждый месяц будет присылать ему отчет о том, что наблюдала в кабинете Оппенгеймера. Шокированная Уилсон наотрез отказалась. «Я сказала ему, – потом рассказывала она, – Лансдейл, сделайте вид, что вы мне ничего не говорили». Гровс заверил ее, что после переезда в Лос-Аламос она будет служить одному Оппенгеймеру. После войны Энн узнала, – возможно, не удивившись, – что Гровс распорядился наблюдать за ней всякий раз, когда она покидала Лос-Аламос. Он, очевидно, полагал, что Энн Уилсон слишком много знала, чтобы оставлять ее без присмотра.
По приезде в Лос-Аламос новая секретарша обнаружила, что Оппенгеймер заболел ветрянкой и слег с сорокаградусной температурой. «Наш худющий, изможденный директор, – писала жена одного из физиков, – выглядел со своими горячечными глазами, красными пятнами на лице и беспорядочной щетиной как святой на портрете XV века». Вскоре после его выздоровления Уилсон пригласили на коктейль в доме Оппенгеймера. Хозяин смешал для нее один, потом второй знаменитый мартини. Девушка не успела привыкнуть к разреженному воздуху, и мощная смесь ударила ей в голову. Уилсон запомнила, как ее вели под руку в комнату, выделенную ей в общежитии медсестер.
Энн Уилсон была в восторге от своего харизматичного начальника и преклонялась перед ним. Тем не менее в свои двадцать лет она не испытывала романтического влечения к Оппенгеймеру, женатому мужчине, который был в два раза старше ее. И все же Энн была молода, умна и привлекательна – на «холме» поползли слухи о новой секретарше босса. Через несколько недель после прибытия в Лос-Аламос она начала получать розу в вазе, доставляемую из цветочного магазина в Санта-Фе каждые три дня. Загадочные розы прибывали без записок. «Я была совершенно обескуражена и по-детски носилась с вопросом: “Кто же этот тайный возлюбленный? Кто шлет мне прекрасные розы?” Я так и не узнала. Наконец кто-то сказал мне: “Есть только один человек, кто стал бы это делать, – Роберт”. Ну, сказала я, это просто смешно».
Как нередко бывает в маленьких поселках, вскоре распространились слухи, что у Оппенгеймера якобы интрижка с Уилсон. Она всегда это отрицала: «Должна вам сказать, что я была слишком молода, чтобы им заинтересоваться. Сорокалетний мужчина в моих глазах выглядел древним старцем». Слухи неизбежно дошли до Китти. В один прекрасный день она вызвала Уилсон на откровенный разговор и в лоб спросила, не строит ли она личные планы на ее мужа. Энн остолбенела, как пораженная громом. «Она не могла не заметить мое изумление», – вспоминала Уилсон.
