В 2.30 ночи площадку потряс ураганный ветер скоростью пятьдесят километров в час и залило грозовыми потоками воды. Джек Хаббард с небольшой командой метеорологов упорно предсказывали, что буря к рассвету утихнет. Оппенгеймер и Гровс расхаживали перед бункером Южного укрытия и ежеминутно поглядывали на небо – не сменится ли погода. В три часа ночи они вернулись в бункер для разговора. Дальнейшие проволочки обоим были не по нутру. «Если мы перенесем срок, – сказал Оппенгеймер, – я не смогу поддержать нужный тонус в людях». Гровс тем более настаивал на проведении испытания. Наконец они объявили совместное решение: начать испытание в 5.30 утра и надеяться на лучшее. Через час небо начало проясняться, ветер улегся. В 5.10 из громкоговорителей вокруг центра управления загудел голос чикагского физика Сэма Аллисона: «Отсчет времени – ноль минус двадцать минут».
Ричарду Фейнману, стоящему в 32 километрах от площадки «Тринити», подали черные очки. Он решил, что в них ничего не разглядит, и забрался в кабину грузовика, развернутого носом в сторону Аламогордо. Лобовое стекло грузовика защищало глаза от вредных ультрафиолетовых лучей, в то же время позволяя четко видеть вспышку. Но когда чудовищная вспышка осветила горизонт, ученый инстинктивно пригнулся. Бросив второй взгляд, он увидел, как ослепительно белый свет желтеет, потом становится оранжевым: «Большой оранжевый шар, очень яркий в центре, превращается в меньший оранжевый шар, начинает подниматься и немного клубиться, чернеть по краям, и ты видишь большое круглое облако дыма с молниями внутри и вылетающим наружу огнем, жаром». Через полторы минуты после взрыва Фейнман, наконец, услышал невероятный грохот, за которым последовали раскаты рукотворного грома.
Джеймс Конант ожидал увидеть относительно короткую вспышку. Однако белый сполох настолько далеко разлился по небу, что у Конанта мелькнула мысль – «здесь что-то не так», «весь мир горит».
Боб Сербер тоже находился от места взрыва в 32 километрах, он лежал на земле, глядя сквозь кусочек закопченного стекла. «Естественно, – писал он потом, – взрыв произошел именно в тот момент, когда у меня затекла рука со стеклом и я ее опустил. Вспышка полностью меня ослепила». Когда зрение через полминуты вернулось, он увидел яркую фиолетовую колонну, поднявшуюся на высоту шести-девяти километров. «Даже на этом расстоянии я чувствовал лицом сильный жар».
Джо Хиршфельдер, которому было поручено измерять радиоактивные осадки после взрыва, впоследствии описывал сцену таким образом: «Внезапно ночь превратилась в день, стало невероятно светло, холод сменился теплом, огненный шар постепенно сменил цвет с белого на желтый, потом на красный, вырос в размерах и поднялся в небо. Через пять секунд снова вернулась тьма, но небо и воздух багрово мерцали, словно мы наблюдали северное сияние. <…> Мы стояли, трепеща, взрывная волна подхватила с земли комки пустынной почвы и вскоре пронеслась над нами».
Во время взрыва «штучки» Фрэнк Оппенгеймер находился рядом с братом. Хотя Фрэнк лежал на земле, «свет начальной вспышки проник под веки, отражаясь от земли. Открыв глаза, я увидел огненный шар и почти сразу же – неземное, зависшее в небе облако. Оно было очень яркое и багровое». Фрэнк подумал: «Что, если его снесет и оно окутает нас?» Он не ожидал, что жар взрыва окажется таким сильным. В считаные минуты грохот взрыва вернулся множественным эхо, отразившимся от далеких гор. «Но самым страшным, – вспоминал Фрэнк, – мне показалось яркое, багровое облако с черной радиоактивной пылью внутри и ощущение неведения – поднимется ли оно вверх или поползет на тебя».
Сам Оппенгеймер тоже лежал, уткнувшись лицом в землю, в девяти километрах от эпицентра. Когда обратный отсчет дошел до двухминутной отметки, он пробормотал: «Господи, как тяжки дела эти для сердца». Во время обратного отсчета за ним внимательно наблюдал армейский генерал. «Доктор Оппенгеймер… становился все напряженнее по мере отсчета секунд. Он едва дышал. <…> Последние несколько секунд он смотрел прямо перед собой, и тут диктор выкрикнул: “Взрыв!”, сверкнула гигантская вспышка, за которой вскоре последовал низкий рокочущий грохот взрыва, и его лицо расслабилось в выражении безмерного облегчения».
Мы, конечно, не знаем, что пронеслось в уме Оппи в эту судьбоносную минуту. Его брат вспоминал, что он просто-напросто воскликнул: «Сработало!»
Раби наблюдал за Оппенгеймером с некоторого расстояния. От вида победной поступи, осанки человека-хозяина своей судьбы у Раби поползли по спине мурашки: «Я никогда не забуду его походку, то, как он выходил из машины… он шел как герой вестерна… важно так. Как человек, сделавший свое дело».
Позднее тем же утром, давая интервью Уильяму Л. Лоуренсу, корреспонденту «Нью-Йорк таймс», выбранному генералом Гровсом для освещения события, Оппенгеймер описал свои эмоции в приземленных тонах. Взрыв, сказал он Лоуренсу, «ужасен» и «не служит поводом для радости». Сделав паузу, он добавил: «Многие мальчишки, пока еще не выросшие, обязаны ему свой жизнью».
