Оппенгеймер потом скажет, что при виде мистического грибовидного облака, восходящего в небеса над эпицентром, ему на ум пришли строки из «Бхагавадгиты». В документальном фильме Эн-би-си 1965 года он вспоминает: «Мы знали, что мир уже не будет прежним. Кто-то смеялся, кто-то плакал. Большинство молчали. Я вспомнил строчку из священного писания индусов «Бхагавадгиты» – Вишну пытается убедить принца выполнить свой долг и, приняв, чтобы произвести на него впечатление, облик четырехрукого существа, говорит: “Теперь я смерть, разрушитель миров”. Полагаю, мы все так или иначе думали об этом». Один из друзей Оппенгеймера Абрахам Пайс однажды назвал эту цитату одной из «жреческих гипербол» Оппи[24].
Какие бы мысли ни мелькали в голове Оппенгеймера, окружавшие его люди впали в откровенную эйфорию. В сообщении Лоуренс выразил свое настроение следующим образом: «Мощный гром раздался через 100 секунд после мощной вспышки – первый крик новорожденного мира. Он заставил ожить притихшие, застывшие без движения силуэты, вернул им голос. Воздух наполнили громкие крики. Маленькие группы людей, стоявшие до этого, словно вросшие корнями в пустынную почву растения, пустились в пляс». Пляска продолжалась не дольше нескольких секунд, после чего, как сообщил Лоуренс, люди начали пожимать друг другу руки, «хлопать друг друга по спине, смеяться счастливым детским смехом». Кистяковский, брошенный на землю взрывной волной, вскочил, обнял Оппи и радостно потребовал свой выигрыш – десять долларов. Оппи достал пустой бумажник и сказал, что Кисти придется подождать. (По возвращению в Лос-Аламос Оппи церемонно вручил Кистяковскому десятидолларовую бумажку со своим автографом.)
Повернувшись к выходу из центра управления, Оппенгеймер пожал руку Кену Бейнбриджу. Тот заглянул ему в глаза и пробормотал: «Теперь мы все сукины дети». В главном лагере Оппи поднял бокал бренди с братом и генералом Фарреллом. Затем, по словам одного из историков, позвонил в Лос-Аламос и попросил секретаршу передать Китти – пусть жена поменяет простыни.
Рукой подать до отчаяния.
После возвращения в Лос-Аламос начались сплошные пирушки. Всегда оживленный Ричард Фейнман сидел на крыше джипа и стучал в барабаны бонго. «И только один человек, Боб Уилсон, сидел и дулся», – писал потом Фейнман.
– Чего ты дуешься? – спросил Фейнман.
– Мы совершили нечто ужасное, – ответил Уилсон.
– Ты первый начал, – напомнил Фейнман, потому что именно Уилсон переманил его в Лос-Аламос из Принстона. – Это ты нас в это втянул.
Всеобщая, кроме Уилсона, эйфория была предсказуема. Каждый приехавший работать в Лос-Аламос имел для нее весомую причину. Все много работали, чтобы справиться с трудной задачей. Работа сама по себе приносила удовлетворение, а после поразительного результата, полученного в Аламогордо, все были охвачены волной заразительного восторга. Ликовали даже люди с таким живым умом, как у Фейнмана. Потом он говорил об этом моменте: «Ты попросту перестаешь думать, ни о чем не думаешь вообще». Боб Уилсон, похоже, был «единственным, кто еще задумывался в тот момент».
Фейнман ошибался. Оппенгеймер тоже был задумчив. За несколько дней после испытания душевный настрой Оппи начал меняться. Все сотрудники Лос-Аламоса сбавили темп. Они понимали: после успеха «Тринити» «штучка» превратилась в настоящее оружие, а оружием распоряжались военные. Секретарша Оппенгеймера Энн Уилсон запомнила ряд встреч с офицерами сухопутных войск: «Они выбирали цели». Оппенгеймер был знаком со списком японских городов, выбранных в качестве цели предстоящей бомбардировки, и это знание действовало на него отрезвляюще. «В этот двухнедельный период Роберт был тих и задумчив, – вспоминала Уилсон, – отчасти так как знал о предстоящих событиях, отчасти потому что понимал их значение».
Через несколько дней после испытания «Тринити» Оппенгеймер озадачил секретаршу грустным, если не сказать мрачным замечанием. «Он совсем приуныл, – говорила Уилсон. – Вокруг не было ни одного человека, кто бы пребывал в таком же расположении духа. Роберт часто ходил на работу из дома через техзону, я ходила из общежития медсестер, на полпути мы нередко встречались. В то утро, попыхивая трубкой, он обронил: “Эти бедные человечки, эти бедные человечки”, имея в виду японцев». Оппи произнес эти слова с ноткой беспомощности и мертвенной уверенности.
